Создатели монстров - Рональд Гросс

характером. Он пригласил молодого человека к обеду и показал себя, вопреки всей учености, весьма приятным собеседником, непринужденно и легко ведущим разговор, особенно оживившийся после бутылки-другой тосканского вина.

Во время обеда Джованни, полагая, что двое ученых, живя в одном городе, не могли быть незнакомы, осмелился произнести имя Раппачини.

– Ему стоило бы занимать первое место между посвященными в нашу божественную науку, – отвечал скромно профессор, желая оценить по достоинству такого знаменитого ученого, как Раппачини. – Но я потерял бы доверие и дружбу вашего отца, мой дорогой синьор Джованни, если бы не посоветовал вам остерегаться его! Тем или иным способом этот человек может прибрать вашу жизнь к своим рукам. Я не спорю, что Раппачини, за исключением одного-двух человек, быть может, самый выдающийся ум во всей Италии. Но его врачебная практика однажды уже вызывала серьезные упреки…

– Что же такое ставят ему в вину? – заинтересованно спросил юноша.

– Разве же вы, мой друг Джованни, настолько страшитесь за свое здоровье, что так сильно интересуетесь нашими врачами? – спросил, улыбаясь, профессор. – Ну, хорошо… Утверждают, что Раппачини гораздо более предан науке, чем человечности, и что для него больные являются лишь интересным материалом для опытов. Он охотно пожертвовал бы всем человеческим родом, своей собственной жизнью, всем, что ему всего дороже на свете, для того только, чтобы прибавить хоть бы и одну песчинку к уже накопленным им зыбучим пескам знаний.

– В таком случае, – сказал Гвасконти, припомнив холодное и наблюдательное лицо Раппачини, – он должен быть ужасным человеком. Однако, по вашим словам, он из числа людей возвышенного ума. И много ли, как думаете, сыщется тут таких вот индивидуумов, способных довести любовь к знанию до таких пределов?

– Избави нас боже от них, – резко ответил профессор, – если у них нет более здравого суждения о врачебной науке, чем у Раппачини. Его лекарства состоят только из одних ядов, добываемых из возделываемых им растений. Утверждают, что ему удалось открыть целую линейку новых и весьма устрашающих притом ядов. Чего совершенно точно отрицать не выйдет, так это того, что им приносится гораздо меньше вреда, чем следовало бы ожидать от обладателя таких убийственных тайн. Время от времени он действительно совершает прямо-таки чудесные исцеления, как бы желая показать свои незаурядные способности. Но, по моему суждению, синьор Джованни, ему не следует приписывать всецело чести за все удачные случаи исцелений – произошедших, в большинстве случаев, совершенно случайно, – тогда как случаи неудачного лечения, говоря по правде, должны быть строго поставлены ему в вину.

Быть может, Джованни не вполне поверил бы речам Баццони, если бы ему было хоть немного известно о тайном старинном соперничестве двух ученых профессоров и о перевесе, одержанном Раппачини в этой борьбе на ниве науки. Желающих лично во всем убедиться мы приглашаем заглянуть в кое-какие книги, напечатанные готическим шрифтом обеими враждующими сторонами – они до сих пор хранятся в публичной библиотеке Падуанского университета.

– Я не знаю хорошенько, уважаемый профессор, – снова заговорил после небольшой паузы Джованни, – до какой степени нежности доходит в своей любви к науке этот старик Раппачини, но, на мой взгляд, у него есть гораздо более достойный предмет любви – это его прелестная дочь.

– Ага! – воскликнул, смеясь, профессор. – Вот вы сами себя и выдали, мой дорогой друг Джованни. До вас, вероятно, дошли слухи об этой девушке – по ней сходят с ума все мои ученики, хотя вряд ли трое-четверо из них ее мельком видели. Сознаюсь вам, что я знаю слишком мало о синьоре Беатриче – разве что ее отец так глубоко посвятил ее в тайны естествознания, что она одна, как говорят, стоит целой научной кафедры. Может статься, ей он и предназначает мою кафедру! Но полно нам заниматься глупыми бреднями, без сомнения, ни на чем не основанными… Осушите-ка, мой милый Джованни, этот вот стакан «лакрима кристи» – это самое лучшее вино.

Чуть отуманенный несколькими стаканами вина, выпитыми у профессора, Гвасконти вернулся домой. Перед глазами у него все витали образы Раппачини и его прелестной дочери. Встретив по дороге цветочника, он купил у него свежий букет.

Войдя в свою комнату, он сел возле окна, полностью поместясь в тени, отбрасываемой стеной, чтобы иметь возможность следить за всеми, оставаясь незамеченным. Сад был пуст. Чудесные растения, наполнявшие его, казалось, с наслаждением вбирали в себя солнечный свет, нежно склоняясь друг к другу – словно в знак взаимного сочувствия или родства. Посредине, возле фонтана, возвышался роскошный куст, чьи рубиновые цветы, облитые ярким солнечным светом, отражались в воде бассейна. Как было сказано выше, сад казался покинутым и пустынным. Вскоре, однако, грациозная фигура девушки, чьего появления Джованни ожидал со смесью надежды и легкой опаски, показалась под резным сводом старинного крыльца, медленно двигаясь вперед среди цветов, возносивших к небесам, как таинственные курения, свои жгучие, сильные ароматы. По легкой походке ее можно было смело сравнить с сильфидой[25]. То была Беатриче. Любуясь безукоризненно ясными чертами ее лица, молодой человек мог убедиться в том, что ее красота гораздо более превосходит собой бледные воспоминания о ней, достроенные воображением. Сияя юностью и жизнью, она красовалась среди цветов, и Джованни даже показалось, что она оставляет за собой как бы сияние, блестящий, сверкающий воздушный след. Ныне он лучше разглядел ее лицо, нежели накануне, и был поражен его кротким и простодушным выражением, ибо именно эти качества не входили во впечатление, составленное им о ее характере. Что же за дивное создание перед ним? Не преминул он также заметить или вообразить, что существует некая схожесть между этой красивой девушкой и великолепным кустарником, наклонившим рубиновые кисти к фонтану. Но эту странную схожесть Джованни приписал работе своего чересчур взбудораженного воображения и костюму Беатриче, будто бы в некой степени заимствующему цвет и крой у ее любимого цветка.

Подойдя к кустарнику, она открыла объятия, как бы со страстным жаром, и так прижала к себе его ветви, что ее лицо скрылось на минуту в зелени и ее блестящие локоны смешались с цветами.

– Напои меня своим дыханием, сестра! – воскликнула Беатриче. – Обычный воздух только лишает меня силы. Дай мне и цветок твой… Я сорву его дружеской рукой и помещу у сердца. – И она сорвала ветку, выходившую из середины куста. Одновременно с этим ее действием произошел странный феномен, на минуту заставивший Джованни заключить, что винные пары все еще продолжают омрачать его голову. Маленькое пресмыкающееся оранжевого цвета, геккон или хамелеон, переходило как раз в это время тропинку у самых ног Беатриче. Струйка сока от