Создатели монстров - Рональд Гросс

– Дочь моя, – произнес Раппачини, – ты не будешь больше одинокой в мире. Сорви же один из прелестных цветов этого куста твоей сестры и вручи его избраннику твоего сердца. Он не может более быть ему вредным. Моя наука и ваша любовь совершили это чудо. Так ступайте же теперь, дети мои, в среду этого развращенного мира, обожая друг друга и оставаясь роковыми для всех, кто приблизится к вам.

– Отец, – произнесла Беатриче слабым голосом, все еще держа на сердце руку, – зачем наградил ты таким ужасным даром твою несчастную дочь?

– Несчастную? – повторил Раппачини. – Что хочешь ты этим сказать, безумное дитя? Думаешь ли ты, что можно быть несчастной, будучи одаренной таким чудесным талантом? Против тебя останутся бесплодными все усилия самого могущественного из врагов, оттого лишь, что насколько ты прекрасна, настолько и грозна. Несчастная! Разве ты предпочла бы оставаться обыкновенной женщиной, беззащитной перед оскорблениями и неспособной отомстить за них?

– Мне хотелось бы скорее быть любимой, чем возбуждать во всех чувство боязни, – прошептала Беатриче, приближаясь к обмороку, – но теперь уже слишком поздно. Теперь я удаляюсь туда, где наполняющий меня яд исчезнет, как дым, и где благоухание ядовитых растений сменится ароматом райских цветов. Прощай, Джованни, твои слова, брошенные во гневе, разбили мне сердце, но я скоро забуду их…

Так погибла Беатриче – та, кому яд был жизнью, а противоядие причинило смерть. Так увяла у ног своего отца и возлюбленного эта печальная жертва науки и судьбы.

В эту минуту в окне комнаты Джованни явилось лицо профессора Баццони. Голосом, полным торжества с примесью ужаса, ученый вскричал, обращаясь к своему перепуганному коллеге:

– Раппачини! Раппачини! Такого ли результата ждал ты от своего опыта?..

Перевод с английского А. Галибина[26]

Эдвард Герон-Аллен

Девушка-гепард

После долгого и муторного дня в Лондоне я вернулся домой, физически и чувственно истощенный. Все мои обязанности были выполнены, и я чувствовал, что готов ко всему. Однако я осознал, что даже мысль об убийстве жены – сущее безумие. «Я собираюсь убить жену» – вот, я написал эти слова с целью привести себя в чувство… Ведь только сегодня я думал о том, что люблю ее сейчас даже больше, чем в пору нашего свадебного путешествия несколько месяцев назад.

Хотя это ужасно звучит, ей нужно уйти из жизни как можно скорее. Для благополучия человечества необходима ее гибель. Безусловно, будет проведено следствие после смерти, и я уже сейчас боюсь, что могут обнаружить при вскрытии ее великолепного тела. Но все же я тщательно все обдумал и решил, как все устрою. Очень сложно будет связать меня с ее уходом из жизни даже косвенно. Однако я уладил все дела в меру сил на тот случай, если меня все-таки обвинят в убийстве.

Я не намерен оправдываться или разъяснять свои действия. Мне нужно сделать это в честь ее матери, в память о моем предшественнике на кафедре физиологии в университете и воспоминании о трех месяцах, когда я испытал наивысшее блаженство. Даже если я решу объяснить свой поступок, кому это будет интересно? Возможно, у меня есть способные склонить чью-нибудь веру на мою сторону доказательства, но смогу ли я потом нормально чувствовать себя в обществе? Ха, никогда! Однако в интересах науки я обязан изложить обстоятельства, приведшие к моему решению, какое я ныне стремлюсь воплотить в жизнь.

Я оставлю этот документ в университетском архиве с условием, что его можно будет прочитать только после моей смерти через много лет. У меня нет близких родственников, я не собираюсь вступать в брак во второй раз, и никто из живущих сейчас не пострадает от этого знания. В любом случае информация, содержащаяся здесь, вероятно, не будет широко распространена, даже если она окажется важной для будущих физиологов и если ее вообще можно будет передать кому-либо без нарушения профессиональной тайны.

На том завершаю я свое введение. Разумно начать эту хронику с 19… года, когда я, удостоившись степени доктора медицинских наук, был назначен ассистентом и лаборантом профессора Пола Бэрроудейла, члена Королевского общества и главы кафедры физиологии в университете Космополиса. Я не буду касаться сейчас нашей академической деятельности – определенную информацию насчет исследований, проведенных под руководством этого блестящего смелого физиолога, не составит труда отыскать в современных периодических изданиях, посвященных науке. Нет, здесь я в первую очередь попытаюсь описать наши с ним межличностные отношения; практически сразу они переросли у нас в крепкую дружбу. Работая вместе с ним в университете, я увидел в Бэрроудейле выдающегося ментора, а он во мне – преданного и прилежного ученика. За пределами работы наши интересы и взгляды до странности совпадали, ибо Пол Бэрроудейл не был ограниченным или сухим ученым. Он вполне ценил радости жизни, любил вино, женщин, музыку, путешествия, литературу и искусство. Его увлечения находили во мне живой отклик, и мы стали настолько близкими друзьями и товарищами, насколько это вообще возможно между ученым профессором и его скромным ассистентом.

Однако была одна тема, какой он всячески избегал даже в самые откровенные секунды, и я ни разу не осмеливался нарушить этот обет молчания, распространяемый профессором в первую очередь на себя. Речь шла об одной особе по имени миссис Клэйборн. Вокруг этой женщины в университете ходили всякие слухи, особенно учитывая свободный образ жизни Бэрроудейла, что вызывал неудовольствие у иных профессоров и их жен. Но никто так и не решился на открытый конфликт, понимая, что любой скандал придется быстро замять, если Бэрроудейл захочет жениться на одной из дочерей сотрудников университета. Вкушавший все радости холостяцкой разгульной жизни ученый, чтобы вы понимали, обладал слишком уж хорошим денежным состоянием, и на многое в его отношении смотрели сквозь пальцы.

Миссис Клэйборн жила в уютном домике в пяти километрах от города. Считалось, что Бэрроудейл был ее доверенным лицом и управлял ее делами. У нее была дочь, но ее никто не видел, и никто не знал, родилась девочка до или после приезда женщины. Одна из дам нашего академического света, матрона с дочками на выданье, зашла так далеко, что сумела выяснить: рождение девочки, носившей вычурное имя Юнона, не было зарегистрировано в реестре округа. Кроме этого, не было известно ровно ничего. Бэрроудейл никогда о ней не заговаривал, и если, как иногда шушукались в университете, затаив дыхание и c глазу на глаз, девочка и приходилась ему дочерью, ничто в официальных документах не могло хоть как-то указать на сей факт или послужить его недвусмысленным