"Фантастика 2026-186". Компиляция. Книги 1-25 - Айлин Лин

А то и вовсе постарается незаметно затереться в толпе, чтобы его руки избежали чернил. Впрочем, никто из собравшихся работяг пока толком не понимал, что именно здесь происходит и зачем их заставляют пачкать руки. Наш с Николаем Ивановичем разговор шел без их ушей.

Последним к столу нехотя приблизился четвертый.

— Прошка, а что это ты в начальники у нас заделался? — с кривой, нервной усмешкой спросил меня Данила.

Вот же засада! Как же мне не хотелось верить в ту догадку, которая первой обожгла мозг при виде этого человека! Но факты кричали. Я ведь видел, как подрагивают его опущенные вдоль туловища руки. А еще… рост. Рост был в точности такой же, как у того ночного силуэта. И технических знаний ему наверняка хватало: по заводу давно ходили байки (и я успел их наслушаться вдоволь), что Данилу то и дело привлекали к работе с паровыми машинами. Особенно в те дни, когда единственный толковый специалист уходил в глухой запой.

Всё одно к одному, пугающе идеально.

— Неужто это ты?.. — слова вырвались сами собой, прежде чем я успел прикусить язык. Я поднял на него тяжелый взгляд. — Тебя Эраст заставил?

— Ты, Прохор, не забывайся! Не смей обвинять кого попало! — тут же взъярился на меня Николай Иванович, властно шагнув вперед. — А то я живо лавочку твою с листками прикрою да околоточным велю тебя в участок свести!

А что ж, он как начальник был даже прав: грудью встает на защиту ценного работника, пока его вина не доказана. Вот бы еще и за меня так заступались здесь, да сразу… а не сейчас, когда я, похоже, уже нашел настоящего преступника.

— Покажи свой большой палец, — попросил я.

Голос мой прозвучал глухо, с неверием и отчаянной надеждой — как у того, кто до последнего отчаянно хочет ошибиться, но уже нутром понимает, что ошибки быть не может.

Не знаю, почувствовали ли это остальные, но для меня в этот миг всё вокруг замерло. Время словно замедлило свой ход, звуки цеха отдалились, а воздух стал невероятно плотным и тягучим, как остывающая смола. Я смотрел только на его правую руку.

* * *

Элеонора Рудольфовна Циммерманн изо всех сил старалась не показать своего удивления. Старалась, но, к собственному стыду, не могла. А ведь это была неприступная мадемуазель, чей взгляд способен был метать молнии, из-за кого в дворянских собраниях Калуги — да и далеко за пределами губернского города — не утихали жаркие споры. Самые отчаянные бретёры и кутилы заключали пари на весьма нешуточные суммы, гадая, кому же первому удастся сорвать хотя бы один откровенный поцелуй с губ «ледяной Эллы». И вот сейчас эта холодная, блестящая красавица пребывала в абсолютном, растерянном замешательстве.

Взгляд её скользил по всему непритязательному облику этого мальчишки с таким немудреным именем — Прохор, а разум невольно, будто бы против всякого желания, сравнивал этого парня с её без малого наречённым женихом — Аркадием Сабуровым. Свадьба казалась делом решенным, вот только виделась она почему-то не обещанием рая, а надвигающейся неотвратимой грозой, которой Элеонора жаждала избежать всеми силами души.

Однако её отец, Рудольф Карлович, стоял на своем как скала. Он был непоколебимо уверен: с Сабуровыми нужно породниться любой ценой. Подобный шанс, утверждал он, выпадает лишь раз в жизни, и то исключительно благодаря тому, что ему чудом удалось вырастить из дочери настоящий бриллиант — девушку поразительной красоты, блестяще образованную, с безупречными манерами. Правда, с изрядной долей «опасных глупостей» в хорошенькой головке, как снисходительно ворчал отец. И уж не образование ли это новомодное всему причиной…

И одной из таких «глупостей» стал её недавний порыв. Немка по воспитанию и большей части кровей — хотя в их родословной намешалось столько всего, что сам черт сломил бы ногу в дебрях, — Элеонора внезапно, поддавшись витавшему в воздухе духу народничества, решила отдать себя Просвещению.

Именно так, с заглавной буквы и с вензелем.

Она была не одинока в этой лихорадке. В те годы немало барышень из хороших семей, неведомо откуда впитав в себя пьянящий дух жертвенного романтизма, сбрасывали дорогие шелка и устремлялись в душные школы, чтобы нести свет науки, просвещать темный люд.

Но жестокая реальность быстро расставляла всё по местам. Матримониальные оковы брали своё: идеалистки стремительно выходили замуж, их возвышенное мировоззрение разбивалось о быт, навсегда исчезая за плотными ширмами семейных забот и воспитания детей.

И Элеонора Рудольфовна с холодным отчаянием осознавала: её ждет ровно такая же участь. Но представить себя законной супругой Аркадия… Этот светский гуляка, прожигатель жизни, даже и не скрывавший своего распущенного нрава, пусть и наследник древней фамилии, подкрепленной весьма солидным капиталом, вызывал у неё внутреннюю дрожь отторжения.

Она не видела, просто не могла вообразить его человеком, способным идти с ней рядом по жизни, рука об руку. Точнее, всё было бы куда хуже: Аркадий не пошел бы рядом. Он бы мчался вперед, гремя кутежами, несясь по дням, ночам, годам, как ошалевший курьерский паровоз, сметающий всё на своем пути. А она… Она осталась бы стоять на перроне. Запертая в золотой клетке, замершая там, где её оставили, скованная обязанностями супруги, она бы лишь молча наблюдала, как неумолимо сужается её мир, как гаснет взгляд и быстро увядает хваленая красота.

Эти мрачные мысли растаяли, когда она снова вслушалась в слова Прохора. Она смотрела на него и решительно отказывалась понимать, что же это нынче такое. Да, где-то в европейских научных журналах о таком упоминали. Узоры на пальцах — как неоспоримая подпись, вот некая новая истина. Может быть, такое открытие и не было столь уж удивительно в этот ревущий клаксонами и щелкающий телеграфами век. Но откуда, черт возьми, эти тонкости мог знать стоящий перед ней простой сын мастерового?

Её пальцы невольно сжались — как же страстно она захотела об этом написать! Зафиксировать эту парадоксальную встречу, перенести её на бумагу. Девушка словно задыхалась от жажды. Да и к чему эти условности — она действительно отчаянно спешила жить, дышать полной грудью, впитывать этот мир, пока не захлопнулась дверь. Она слышала, всё время слышала тиканье этих гигантских часов. Элеонора с пугающей ясностью понимала: не пройдет и года — в лучшем случае, если удастся потянуть время уловками, двух лет, — как её поведут к алтарю. И тогда вся её карьера, вся эта свободная, полная смыслов жизнь, едва-едва успевшая начаться, навсегда превратится лишь в тонкий пепел воспоминаний.

Именно поэтому она никак не могла отогнать зревшее внутри отчаянное, жгучее желание