Круговорот и тени - Джин Родман Вулф

– Нет. Он куда лучше. Мне таким в жизни не стать.

– Твой папаша? Говор-рить ложь!

– Если он всем расскажет, кто он таков, его захотят кальдом сделать, и Кречет его прикончит.

– Хор-роший Шёлк!

С этим она расхохоталась – булькающе, визгливо.

– А ты, Сцилла, существо скверное, – ответил я. – Лучше б рыбу, что ль, половила…

– Он – убить? Убить папаша.

– Вряд ли, – ответил я.

– Девочка – хор-рошая! Убивать – нет!

– Ну да, конечно! А кто хотел, чтобы Чистик прикончил того старого рыбака? Я ж читал, я всё помню!

– Человек – мой!

– Может, и так, – ответил я, – но мне-то ты не хозяйка.

Тут она снова захохотала и разозлила меня не на шутку.

– Людей, – говорю, – в собственности иметь нельзя никому, а если уж так выходит, убивать того, кем владеешь, уж точно нельзя, если он чего-нибудь ужасного не натворил. Кроме того, ты и собственного отца пыталась прикончить. Потому-то теперь и прячешься. Пыталась, а кабы добилась своего, убийцей бы стала. Хотя, по-моему, ты убийца и есть.

Птица присвистнула, и я подумал, что Сцилла, наконец, убралась. Начали мы пересвистываться снова, а потом она и говорит:

– Мы – рабы. Пас – хозяин.

– Вот и Жила то же самое постоянно твердил, – заметил я.

Кажется, Сцилла здорово удивилась.

– Кто?

– Ещё один наш брат. Старше, чем мы со Шкурой. Отец говорит, он до сих пор жив-здоров, на Зелёном живёт, пару мелких растит… вот он сколько раз именно так и говорил. Наш настоящий отец старался его к делу пристроить, на мельнице чтоб помогал, и ссорились они из-за этого – жуть. Либо Жила брался за какую-нибудь работу, начинал, а потом удирал, так что заканчивать приходилось отцу или нам со Шкурой.

– Как раб! – Похоже, это задело её за живое. – Пас – говорить. Я – делать.

– Ну, он всё ж отцом тебе был, – напомнил я. – Кормил тебя, одевал-обувал… опять же, крышу над головой обеспечивал.

– Корм – я! Съесть овца. Съесть мальчишка.

– Прямо как Джугану.

После этого она на время предоставила вести разговор птице, и я начал подзывать птицу к себе, но птица и слушать об этом не пожелала.

– Сквер-рный мальчик! Нет! Нет!

Довольно скоро мне это надоело. Отдал я риф на гроте, подобрал его чуточку.

– Убить птица?

– Думаешь, я сверну твоей птице шею, если поймаю? – удивился я.

– Да!

Я только сплюнул.

– Ты убить!

Я показал птице пулевое ружьё.

– Видишь? Хотел бы я тебя прикончить, так просто пристрелил бы твою, лохмать её, птицу да выкинул за борт. Всех дел на десять секунд. Только я стрелять в неё не собираюсь. И шею ей сворачивать тоже. Во-первых, птица отцовская, а ты её, выходит, украла. Кроме того, если мне кто-то не нравится, это ещё не причина непременно его убивать. Слышал я, у вас, у богов, так и заведено, но я не такой, как вы.

– Надо – нет, – отвечала она. – Я умереть.

– Понятное дело. Когда птица своё отживёт.

– Нет, уже завтра, – поправил меня Джугану. – Разве раджан не сказал тебе?

Его возвращения я не заметил, хотя он подошёл ко мне сбоку вплотную.

– Завтра мы снова вернёмся туда. Я хотел сразу же, но он не согласился. Нам нужно найти могилу дочери Тифона, Цилинии, а могила её – там, в Нессе. В так называемом Некрополе.

– Чего ради? – не понял я.

– Этот раз станет последним. Раджан сказал, после этого я смогу вас оставить, и, наверное, оставлю.

Я спросил, не знает ли он, зачем отцу понадобилась могила Цилинии.

– Спрашивать – зачем? – каркнула птица.

– Такой у них со Сциллой уговор, – пояснил Джугану.

– А суть уговора?

Джугану пожал плечами и присел на планширь. Руки его снова сделались короткими, круглыми, громадные плоские (такими они становятся перед взлётом) ноги и ступни тоже приняли обычный, человеческий, вид. Одним словом, он снова превратился в крохотного голого старикашку с явственным запахом крови изо рта, и мне подумалось: Джали на его месте обязательно обзавелась бы большущими сиськами, чтобы меня подразнить.

– Я думал, ты сам знаешь, – сказал он.

Я ответил: нет, дескать, не знаю.

– А если б знал, рассказал бы мне?

– Если б отец не запретил.

Птица расхохоталась. Смех её я слышал не в первый раз, и сейчас он не понравился мне сильней прежнего.

– У него уговор с тем чудовищем под водой, – повторил Джугану. – Услуга за услугу. Больше он мне не сказал почти ничего. Он обещал отвести Сциллу к могиле Цилинии, а что ему обещала она, мне неизвестно.

Я поневоле задумался насчёт поисков этой могилы.

– С тех пор, говорят, три сотни лет прошло…

– Гораздо больше, – поправил меня поднявшийся из каюты наверх отец. – Гораздо больше, однако у меня есть друг, знающий те места как свои пять пальцев.

Здесь я остановлюсь: пускай дальше пишут другие. У меня и так вон сколько написалось, куда больше, чем ожидал. Пускай теперь они сами рассказывают, что выкинул Джугану, и про всё остальное. Я только помогать буду. Да, и ещё Маргаритке написанное отдам прочитать и поправить, где нужно. Или Шкура с Вадсиг отдадут.

XVIII. Как он прибыл на Cиний

– Старого Свина пришёл повидать? Доброе дело, браток…

Борода и космы Свина исчезли, как не бывало, но голова казалась по-прежнему громадной даже без них.

– Нет, Свин, – возразил гость, покачав собственной, гораздо меньшей величины головой, хотя и понимал, что Свин этого не увидит. – Пришёл я, чтоб ты смог повидать меня.

Свин тронул пальцем стерильную повязку поперёк переносицы: грязную серую тряпку заменил мягкий самообеззараживающийся бинт.

– Они как раз эту штуку снимать собрались. Хошь сам снять, браток?

Гость взглянул на сиделку в стекле. Та кивнула.

– Да, – подтвердил он. – Да, Свин, с удовольствием.

Нащупав узел, он осторожно просунул под бинт тонкое лезвие хирургических ножниц.

– Точно такие же ножницы Шёлк отыскал там, в бальнеуме, а после доктор Журавль пользовался очень похожими, обрабатывая его раны. Понятия не имею, отчего это должно меня трогать, но вот поди ж ты…

Смакуя ощущения, он без спешки разрезал бинт.

– Браток…

– Если зрение не вернулось, ты ничего не теряешь. Просто окажешься в том же положении, что и раньше.

– А мы выясним отчего и всё исправим, – добавила сиделка.

Тепло в её голосе превращало каждое слово в сущее благословение.

Свин промолчал, однако его огромные руки заметно задрожали. Разрезанный бинт, утратив натяжение, свободно лежал поверх его глаз.

– Мне говорили, что от зрения