Круговорот и тени - Джин Родман Вулф

дошла почти до конца. Сам я устроился на широком резном леере, свесив ноги за борт. Рана от пули осталась на Синем, но не совсем. Бинты исчезли, кровотечение унялось, однако побаливала она ощутимо, и сил у меня заметно поубавилось. Отец ответил, что здесь я могу творить всякую всячину тоже, не хуже его, но волновался, как бы мне не вздумалось творить карточки или ещё что-то этакое. Потому я вначале, для пробы, сотворил пару мелочей, которые уж точно не обеспокоят ни его, ни кого-либо другого – вначале гвоздь, а после морскую раковину. Делалось это так: складываешь вместе ладони, думаешь о том, что тебе нужно, а после медленно руки разводишь – и пожалуйста, получай, чего хотел. Сделал я гвоздь с ракушкой такими, как надо, полюбовался и выбросил за борт.

Выбросил, а потом огляделся, не видит ли меня кто, и сотворил Шкуру. С ним дело пошло куда как труднее. Посидеть с ним рядом, болтая о том о сём, – это, конечно, здорово получилось, однако удерживать Шкуру рядом оказалось так нелегко, что вскоре я его отпустил восвояси. Сейчас он говорит, что совершенно не помнит ни речной лодки, ни нашего разговора.

Как оно было? Как будто я помню его лучше всего – вообще всего, пережитого с рождения. Пока помню, он здесь, рядом сидит. Однако дельта оказалась такой интересной! Вокруг сплошь зелень, остовы разбившихся, занесённых илом кораблей на островках, крохотные лачуги, будто бы знать не знающие, что они всего-навсего лачуги, выстроенные из плавника среди развалин древних крепостей да дворцов. Кое-где стены клонились в сторону так, будто не выстоят даже дня. А как-то раз я загляделся на старинную статую: казалось, если удастся поговорить с ней, это станет самым чудесным, замечательным событием всей моей жизни… словом, отвлёкся я, а после повернулся к брату, хотел что-то сказать ему, гляжу, он без малого не исчез, однако тут же вернулся.

– Извини! – говорит.

После этого я его сразу же и отпустил.

Сильнее всего дельта реки напоминала болота: берега топкие, вода чернющая. Раньше я, наверное, просто думал, что она чёрная, потому что ночь на дворе, но вот Красное Солнце взошло, а вода так и осталась чёрной. Кроме того, сочная, яркая зелень дельты внушала такое чувство, будто передо мной труп, да такой древний, что и кости, и иссохшее до каменной жёсткости мёртвое мясо сплошь поросли мхом. Ещё я где-то в это же время заметил, что вокруг – никого, что лачуги из плавника пусты, и каменные крепости с дворцами до сих пор стоят, потому что построены куда лучше, а в лачугах не так давно жили, и они попросту ещё не успели развалиться. Однако к нашему появлению лачуги опустели, а дома, постройки, возведённые после дворцов с крепостями, но до лачуг, сгнили подчистую, или, может, сгорели, и больше здесь уже не появится никого, кроме пришлых наподобие нас.

Со временем дельта вывела нас в открытое море, у местных зовущееся Океаном, точно такое же, как у нас, однако совсем другое. Хочется поискать сходства – найдёшь запросто, общего между ними уйма, но если захочешь поискать различия, их тоже хватает. И запах совсем другой, и цвет не тот, однако что именно изменилось, так сразу не скажешь. Наверное, всё дело было в тёмном небе да в звёздах. Море Красного Солнца знало: не за горами последняя ночь, ночь общей гибели. Ещё пенилось оно куда сильней нашего, и соли в нём, думаю, было гораздо больше.

Вышедшая вперёд, на самый конец бушприта, девчонка начала зов. Нет, никаких имён, ничего подобного… вообще без слов. Бывает, люди сидят на песке, ракушками одна о другую постукивают, а порой дуют в них – вот очень похоже. Не то чтоб на слух неприятно, наоборот, вроде музыки, только всякому сразу же становилось ясно: она зовёт, зовёт какую-то тварь, а тварь эта, явившись на зов, окажется огромней чего угодно, и тебе всё это придётся совсем не по нраву.

Звала она долго, так долго, что я даже заволновался насчёт нас, оставшихся в нашей лодке. То же самое, видимо, пришло в голову и Малышу: он на моих глазах пару раз подходил к отцу, за рукав его дёргал. Говорить Малыш не умеет, но чего хочет, обычно понять нетрудно. Полученные от отца ножи он заткнул за верёвку, затянутую вокруг пояса.

Вот здесь я хочу рассказать о них ещё кое-что. Может, место и не самое подходящее, однако рассказать об этом нужно обязательно, чтоб всякий, кто будет читать мою писанину, понимал, что да как, а раз уж мне это пришло в голову сейчас, прямо сейчас и расскажу. После того как я схлопотал пулю, Малыш, пока они с Джугану меня держали, мне улыбнуться старался. Дела у него с этим обстоят неважно, так что улыбаться он чаще всего даже не пробует, но на этот раз старался изо всех сил. Наверное, понимал, как мне больно, и хотел показать, что держит меня вовсе не по злобе – наоборот, любит меня, помочь хочет. Вообще-то люди на гусов охотятся, стреляют их, едят. Жила вон сколько застрелил, и мне тоже не раз случалось, однако после знакомства с Малышом на борту нашей лодки у меня до конца дней рука не поднимется гуса убить.

Одним словом, он не просто уголки губ кверху поднял, а ещё пасть этак приоткрыл, а я в неё заглянул и вижу: вот же они, ножи эти! Большущие острые клыки в нижней челюсти. И изгиб тот же самый, и форма почти такая же, только ножи гораздо длиннее. Здесь, дома, он клыками вооружён, а в Круговороте Красного Солнца клыки ножами кривыми сделались.

На месте этой девчонки я бы сдался уже через час или около. Может, и часа бы не продержался. Однако она не сдавалась, и со временем мне страсть как захотелось убраться оттуда. Отправился я на середину лодки (как говорится у моряков, к миделю), поглядел, как Джугану борется с одним из матросов, а когда вернулся на шкафут, она всё ещё пела. Отцовская птица сидела у неё на плече, а отец тоже стоял на бушприте, кубитах в четырёх позади них. Позвал он меня, и, стоило мне дойти до ближайшего рустера, попросил распорядиться, чтоб капитан отдал команду убрать все паруса. Я взял с собой Малыша, и капитан даже не подумал перечить. После этого лодка легла в дрейф, двинулась дальше совсем потихоньку, слегка покачиваясь на волнах. К тому времени мы удалились