Адмирал Империи – 64 - Дмитрий Николаевич Коровников

присутствующих коротким, но цепким взглядом. На мне его глаза задержались на ту самую долю секунды, которая говорила: «Я всё помню, контр-адмирал». Потом он развернулся и направился к выходу.

Пневмо-двери с мягким шипением сомкнулись, и пространство кают-компании, лишившись центра притяжения, словно расширилось. Мы остались одни, и тишина, наступившая после ухода императора, стала напряжённой, как пауза перед залпом.

Я поймал на себе немой упрёк. Таисия смотрела в упор, и в её глазах читалось столько невысказанного, что у меня пересохло во рту. Не гнев. Хуже. Холодная, почти ритуальная отстранённость. Я ждал хотя бы намёка на разговор, и сам не знал, что бы ей сказал. Может быть, признался бы, что до последнего не был уверен в правильности своего решения. Впрочем, кому я вру, конечно же я был уверен в своих действиях, иначе бы не прыгнул в столичную систему. Но она промолчала. Только подбородок поднялся выше, а скулы тронула бледность, которую не спишешь на усталость. Более того, демонстративно от меня отвернулась и отошла к Гинце.

Настасья Николаевна, всё ещё стоявшая рядом, тихо усмехнулась:

— Александр Иванович, умеете вы привлекать женское внимание. Смотрю я на княжну и теряюсь в догадках: что именно её сейчас гложет? Ваше тактическое самовольство или всё же то, что вы со мной так долго шепчетесь?

— Сам бы хотел знать, — пробормотал я, провожая Таисию глазами.

— Не отвечайте, — Зимина мягко высвободила руку. — Это праздный вопрос. Хотя, знаете, если бы я была на её месте, меня бы, обрадовало то, что вы живы.

— Вы жестоки, Настасья Николаевна.

— Я честна, — она чуть склонила голову, и в её глазах запрыгали искры. — В отличие от некоторых…

Контр-адмирал почти открыто враждебно смерила Таисию вызывающим взглядом.

Ох уж эта ревность. Разборки между этими двумя малышками уж точно в мои планы не входила, поэтому я поскорее решил успокоить свою собеседницу.

— Настасья Николаевна, — я чуть склонил голову, прикоснувшись к её руке. — Спасибо вам за откровенность. И за дружбу тоже.

— За откровенность благодарят редко, — всё ещё заведенная, она убрала руку. — Не стоит благодарности, Александр Иванович. А сейчас — извините, мне нужно перекинуться парой слов с Пеговым. Арсений Павлович — как-никак мой однополчанин по Балтийскому флоту, а я от него ещё не слышала версию произошедших событий. Подозреваю, она куда веселее вашей.

Она отошла — легко, почти не касаясь пола. Вице-адмирал Пегов, завидев Зимину, тут же начал что-то увлечённо рассказывать, рубя воздух ладонью. Я остался стоять один. Слова Настасьи всё ещё звучали в голове. Да, пожалуй, в них была правда…

Впрочем, недолго я стоял один.

— Александр Иванович! Дорогой ты мой!

Генерал Борисевич налетел на меня, как тёплый ураган. Огромный, грузный, с раскрасневшимся лицом и неизменным перстнем на пухлом мизинце, он стиснул меня в объятиях. Воздух вышел из лёгких с коротким свистом, и я ощутил, как жалобно скрипнул мой позвоночник. От генерала разило табаком и дорогим одеколоном, а его массивная лысина блестела от испарины, хотя в кают-компании было прохладно.

— Жив, чёртяка! Как я рад! — Борисевич отстранился, держа меня за плечи и разглядывая, точно диковинный экспонат. Его живот колыхнулся от смеха, и перстень на пальце сверкнул под светом ламп. — Ну, я же говорил этим штабным крысам: Васильков не умирает. Васильков уходит, чтобы вернуться с победой! Они, понимаешь, тебя уже списали, а я им — нет, говорю, рано радуетесь. Вы этого человека не знаете. Он из таких переделок вылезал, что вам и не снилось!

— Генрих Христофорович, задушишь, — прохрипел я, высвобождаясь из его медвежьей хватки и машинально хватаясь за больное плечо.

— Выглядишь, конечно, неважно, — резюмировал генерал, оглядывая мой помятый вид. Он достал из кармана огромный клетчатый платок и шумно высморкался. — Но это и понятно. Такое дело сделать и выжить, — это надо постараться. Знаешь анекдот? Приходит старый адмирал к врачу: «Доктор, устаю, всё болит». А врач ему: «Так вы бы, адмирал, поменьше воевали!» Ха-ха-ха!

Генерал захохотал — раскатисто, заразительно, хлопая себя по ляжкам. Я выдавил улыбку. Шутка была так себе, но Борисевич всегда смеялся над собственными анекдотами с таким энтузиазмом, что волей-неволей приходилось подыгрывать. Его лицо раскраснелось, на висках выступила влага, и он снова протёр лысину тем же платком.

— Не будем о грустном, — я похлопал его по плечу. — А вы-то, как? Смотрю, всё так же бодры, несмотря на…

Я осёкся. Смех ещё дрожал в уголках его губ, но глаза старика уже потускнели. Ушёл тот живой, шельмовской блеск, который был фирменным знаком генерала. Борисевич тяжело вздохнул и понурил голову.

— Несмотря на?.. — он опять вздохнул, ещё глубже, и я понял, что попал в самую больную точку. — Несмотря на то, что мой Сураж-4… эх, Александр Иванович, Сураж-4… Как он там? Что с ним сейчас? Эта сволочь, Суровцев… он же там всё разграбит! Всё, что нажито непосильным трудом! Ты знаешь, сколько я в эту планету вложил? Сколько времени и сил мне пришлось потратить? А они… они же там, понимаешь, даже не знают толком, что им досталось! Им бы только всё растащить, разломать…

Он заговорил тише, доверительно, наклоняясь ко мне так, что я снова ощутил запах табака:

— Я ведь эту планету как свой дом обустроил. Губернаторский сад, помнишь? Ну ты же там бывал! Лимоны, Александр Иванович, какие лимоны у меня там такие росли! Сам садил, специалистов нанимал, почву готовил — ты не представляешь, сколько это труда! А теперь там эти, — он махнул рукой куда-то в потолок, — граусовские шавки. Сердце кровью обливается.

Я слушал его и понимал: горечь была искренней. Но лишь отчасти. Борисевич сокрушался не столько о лимонах, сколько о потере тёплого губернаторского кресла. Должность, статус, власть, возможность распоряжаться бюджетом и принимать парады — вот что значило для него больше любых садов. И теперь, когда система «Сураж» оставлена, генерал превратился в чиновника без портфеля, в адмирала без эскадры. Статус неясен, будущее туманно, гарантий — ноль. Я видел, как он снова вздохнул, и на мгновение его лицо стало дряблым и несчастным.

— Генрих Христофорович, — я решил его успокоить, памятуя о его главной слабости, — не сокрушайтесь вы так. Такие люди, как вы, всегда будут на вес золота. Опыт управления целой звёздной системой, хозяйственная хватка, умение ладить с элитами — это же уникальный набор качеств. Да кому я это рассказываю — вы и сами всё прекрасно знаете.

Борисевич перестал вздыхать и поднял на меня глаза. В них зажёгся слабый, ещё неуверенный огонёк надежды. Он шмыгнул носом и машинально поправил перстень на