Полостан - Нил Стивенсон

– Бьорнберг. Девичья фамилия моей матери.

Тищенко поднял брови.

– Сложные обстоятельства, – сказала Аврора. – В свидетельстве о рождении меня записали как Дон Рэй Бьорнберг.

– Итак, вы говорите мне, что у вас две совершенно разные юридические личности. Два комплекта документов. Дон Рэй Бьорнберг, американка из Монтаны, и Аврора Максимовна Артемьева, русская из Ленинграда.

– В каком-то смысле.

– Что вы хотите сказать?! – вопросил Тищенко. У Авроры создалось впечатление, что досадует он не столько из-за крутых зигзагов ее истории, сколько из-за объема предстоящей ему писанины.

– Дон мертва.

– Что?!

– Я ее убила. Чтобы приехать сюда. Начать с чистого листа.

Наступившая долгая пауза заставила Аврору усомниться, действительно ли она говорит по-русски так хорошо, как уверяют хвалебные рапорты под перчаткой Тищенко. Она как-то неправильно выразилась? Аврора подняла руки, изображая, что палит из «томми».

– Дон Рэй Бьорнберг погибла в перестрелке с полицией. Неудавшаяся попытка банковского ограбления в Форт-Сиклсе, штат Северная Дакота. Ее тело сгорело в начавшемся затем пожаре.

Тищенко по-прежнему сидел с открытым ртом, демонстрируя провалы в деснах там, где магнитогорские дантисты применили единственную известную им терапевтическую процедуру.

– Вы знаете про Бонни и Клайда? – спросила Аврора.

– Да! – воскликнула стенографистка, сильно изумив и Аврору, и Тищенко. Затем выставила огрызок карандаша, изображая стрельбу из «томми».

Тищенко, надо полагать, никогда про Бонни и Клайда не слышал. Лицо его побагровело. Он решил, что Аврора со стенографисткой слегка над ним издеваются.

– К «смерти» Дон Рэй Бьорнберг мы еще вернемся, – объявил он. – Мне важнее сейчас разобраться с вашими ранними годами и необычным знанием обоих языков. Вы уже удовлетворительно объяснили, отчего так хорошо владеете русским. Но, по вашим словам, из Америки вас увезли в четыре года. В таком возрасте вы не могли очень хорошо владеть английским. Однако по некоторым сведениям, – он скосил глаза на другой документ, – в «Американском городке» многим кажется, что вы родились и росли в Америке.

– Мать говорила со мной по-английски все время, что жила в Петрограде.

– Но ведь она развелась с вашим отцом и вернулась в Соединенные Штаты в середине тысяча девятьсот двадцать первого. – Еще документ. Либо Тищенко дотошнее любого агитатора, либо кто-то снабдил его этими материалами, что больше похоже на правду. – Вам было всего пять.

– Да, верно, три года я слышала мало английского и редко на нем говорила. Но потом… – Аврора скользнула любопытным взглядом по самодельному столу, – как вам, возможно, известно, моего отца отправили в Америку, чтобы и дальше организовывать тамошних рабочих.

Тищенко кивнул:

– Вы оба доехали по Транссибирской железной дороге до Владивостока, а оттуда грузовым пароходом в Сиэтл.

– Все правильно.

– Помимо этого мало что известно о передвижениях вашего отца до событий лета тысяча девятьсот тридцать второго года в Вашингтоне, округ Колумбия, – восемь лет спустя и на другой стороне континента! Он жил в Чикаго?

– Да.

– И вы жили там с ним.

– Нет.

– Нет?! Вам было всего восемь лет, кто…

– Моя мать. И ее родня.

– Они организовывали рабочих на американском Западе, – уверенно сказал Тищенко.

Теперь наступил черед Авроры застыть с открытым ртом, полным совершенно целых зубов.

– Или… – неуверенно начал Тищенко.

В такие минуты Аврора получала непрошеное подтверждение тому, как действует ее лицо на мужчин. Она сделала себе мысленную пометку.

– Это из отчета моего отца?

Она явственно видела эту сцену: Максим Артемьев выступает перед целой комнатой теоретиков большевизма, пытаясь в понятных им выражениях объяснить, на что тратил свое время и их деньги в Бьютте, Спокане, Теллурайде, Такоме и тому подобных местах. Разумеется, он сказал «организовывал рабочих». Хотя больше это походило на массовые беспорядки и линчевания.

– Здесь проходит черта, – сказала она. – Чикаго посередине. Восточнее – большие города, заводы, металлургические комбинаты. Рабочая сила, недавно приехавшая из Европы. Этих людей, да, можно организовать. Они получают приказы от Коминтерна в Москве и… – Аврора отсалютовала, – так начинал мой отец. До войны. Но к западу от Чикаго все иначе. Ранчо, рудники, лесозаготовки, рыбачьи суденышки. Такая у тамошних людей работа. Они другие. Они… – мгновение она думала, как растолковать это Тищенко, – казаки. И даже когда они участвуют в революционной борьбе, они делают это по-анархистски. Ничьих приказов не слушают. Моя мать была из таких. С отцом они познакомились, когда он был на Западе, пытался вызволить нескольких женщин из тюрьмы в Спокане.

Она решила опустить некоторые детали, в частности, как их вынуждали заниматься проституцией.

– До войны, – сказал Тищенко. – До того, как его призвали в американскую армию.

– Да. Его несколько раз на короткое время сажали в тюрьму, а потом отправили в окопы, надеясь, что там немцы его прикончат.

– Ладно. Но вернемся к вашей истории. Вы говорите, что с двадцать четвертого по тридцать второй год жили среди «казацких» родственников вашей матери?

– Да. В Восточной Монтане и Вайоминге.

– И что они там делали? Сеяли анархию? Пасли скот?

– Грабили банки. Играли в поло.

– Что?!

– Так я и научилась играть в поло.

4. Сиэтл. 1924 г

Они поселились возле рынка на Пайк-плейс – в квартале, который папа упорно называл «рабочим поселком», но его друзья-рыбаки определили как клоповники. Папу район устраивал, потому что тут удобно было поддерживать контакт с товарищами по движению, по большей части портовыми рабочими. Дон район устраивал, потому что рынок на Пайк-плейс – лучшее в мире место, чтобы бегать от инспекторов по делам несовершеннолетних. Она узнала все его закоулки и укрытия, нарушая закон, по которому девочка ее возраста должна ходить в школу. Как-то она спряталась под прилавком, на котором потрошили палтуса размером с корову. Две женщины общались между собой по-русски. В итоге завязался разговор, и женщины заметили ее медальон. Не успела Дон опомниться, как бегство из школы обернулось приводом в церковь – чистенькую православную церковку с куполами-луковками, прилепившуюся у подножия крутого холма. Прошли с блюдом для пожертвований. Один дядечка искал мелочь и уронил на пол цент. Когда служба закончилась, Дон от имени Красного Интернационала реквизировала эту избыточную частную собственность и отнесла на почту, где купила открытку и попросила на время карандаш. Этим карандашом она по-детски непоследовательно изложила последние события и отправила открытку маме в Монтану.

Через несколько недель папа и Дон сели на поезд в Чикаго. Железная дорога шла вдоль моря через Эверетт, и папа показал место, где пять мучеников революции – француз, швед, ирландец, немец и еврей – были застрелены полицией и ее прихвостнями[3]. Дальше поезд повернул от моря и через высокий заснеженный хребет въехал в