Берлинская Защита - Владимир Пайлодзе

Петров развел руками:

— Товарищ Государственный советник, у нас нет бетона марки пятьсот. Мы заказали, но поставка задерживается...

— Тогда остановите работы до поставки, — сказал я. — Я не позволю строить завод на некачественном фундаменте. Понятно?

Петров кивнул, но было видно, что он недоволен. Остановка работ — это потеря времени, а время — деньги.

Но я знал: если мы построим на некачественном фундаменте, через год всё рухнет. И тогда потеряем не дни, а годы.

Вечером я вернулся в свой барак — простой деревянный домик, где я жил вместе с другими инженерами. Я не требовал особых условий — я был одним из них. Рабочие уважали меня за то, что я не выделялся, не требовал привилегий.

За ужином ко мне подошел профессор Шмидт из Carl Zeiss. Он был взволнован:

— Герр Владимир, у нас конфликт с советскими инженерами. Они не понимают, почему мы требуем такую чистоту в цехах. Они говорят, что это не стройка, а больница.

Я усмехнулся:

— Профессор, я знаю. Завтра я проведу совещание. Объясню им, что мы строим не обычный завод, а предприятие микроэлектроники. Здесь чистота — это вопрос качества продукции. Иначе через два года мы получим не процессоры, а дорогие кирпичи.

Шмидт кивнул, но было видно, что он сомневается:

— Герр Владимир, они не поймут. Они привыкли работать по-другому.

— Тогда я объясню им так, чтобы они поняли, — жестко сказал я.

На следующий день я собрал всех инженеров — и советских, и немецких — в штабе стройки. Я встал перед ними и сказал:

— Товарищи, господа. Мы строим не обычный завод. Мы строим предприятие микроэлектроники. Здесь чистота — это не прихоть, это необходимость. Пыль, попавшая на кремниевую пластину, может уничтожить весь чип. Один микрон пыли — и миллионы рублей потеряны. Поэтому я требую: полная чистота в цехах, обязательная спецодежда, ежедневная уборка. Кто не согласен — может уехать. Но те, кто останется, будут работать по немецким стандартам. Понятно?

Советские инженеры переглядывались. Было видно, что они недовольны. Но они знали: если я скажу Берии — они полетят не в Москву, а в Магадан.

— Понятно, товарищ Государственный советник, — тихо сказал главный инженер Иванов.

— Хорошо, — кивнул я. — Тогда начинаем работать.

Ко мне подошел профессор Шмидт:

— Герр Владимир, вы, такой молодой, уже генерал и государственный советник?

Я улыбнулся:

— Профессор, возраст — это не всегда мудрость. Иногда мудрость приходит через опыт. А у меня опыта больше, чем вы думаете.

Шмидт посмотрел на меня внимательно, потом кивнул:

— Я понимаю, герр Владимир. У вас есть секреты. Но я не спрашиваю. Я просто работаю.

— И правильно делаете, — кивнул я.

Я посмотрел в окно. Над Сибирью уже взошла луна, освещая заснеженные сосны. Где-то там, в Москве, Сталин и Берия планировали следующие шаги. Где-то там, в Вашингтоне, Эйзенхауэр думал, как отомстить. Где-то там, в Германии, немцы строили новые заводы.

Но я был здесь. В Сибири. Я строил будущее.

Через два года мы запустим первый советский RISC-процессор. Через три года — первый спутник. Через семь лет — первый человек в космосе.

И я буду там.

Друзья, первая книга полностью бесплатна. Но чтобы не пропустить выход второго тома («Да будет Княжество») и оперативно получать ссылки на новые главы (в том числе на других площадках), подписывайтесь на мой официальный Telegram-канал: Владимир Пайлодзе | Книжный клуб. Жду вас!

«Уважаемые читатели! Если вам интересен роман, обязательно нажмите кнопку "Мне нравится" и добавьте книгу в библиотеку. Подпишитесь на профиль автора. Это очень поможет развитию истории! Спасибо!»

Интерлюдия. Тень из Новосибирска.

Интерлюдия. Тень из Новосибирска.

Новосибирск, конец одна тысяча девятьсот пятьдесят пятого года. Мороз минус тридцать восемь. Ветер с Оби пронизывал насквозь даже через двойные рамы старого, ещё дореволюционного дома на улице Каинской, где Никите Сергеевичу Хрущёву было предписано тихо, без шума и пыли доживать свой век.

Бывший первый секретарь ЦК КПСС, ещё недавно мечтавший о трибуне XX съезда и громовой славе развенчателя культа личности, сейчас сидел у потрескавшейся чугунной батареи в телогрейке, заштопанной женой, и молча смотрел в окно на заснеженный пустырь. В квартире — две комнаты, кухня, уборная. Телефон — только для приёма звонков от коменданта. Газеты — только «Правда» и «Известия», и то с опозданием на три дня. Никаких встреч, никаких посетителей, никаких выступлений. Тихая, методичная, безжалостная изоляция от большой политики.

Именно та изоляция, о которой Коба предупреждал его ещё в пятьдесят третьем, когда впервые, хладнокровно и без крика, посмотрел ему в глаза и сказал: «Никита, ты мне не нравишься. Работай тихо. Очень тихо. Иначе я тебя отправлю туда, где даже вороны не летают».

Хрущёв тогда не послушал. Попытался сколотить вокруг себя тихую оппозицию. Пытался шептаться с Микояном, с Подгорным, с Шепиловым. Пытался через свои старые кадры в аппарате ЦК протащить идеи «десталинизации», «возврата к ленинским нормам», «коллективного руководства».

Попытался — и нарвался.

Операция «Чистые ряды», проведённая Власиком и Берией в феврале пятьдесят четвёртого, выкосила его сторонников за одну неделю. Девяносто семь человек. Девяносто семь имён из записной книжки, которую Володя Ворон передал Сталину ещё в пятьдесят втором. Девяносто семь человек, которые должны были стать его опорой на XX съезде, — арестованы, сосланы, расстреляны.

А сам Хрущёв получил «мягкий» приговор: пожизненная ссылка в Новосибирск с конфискацией имущества, запретом на переписку без разрешения коменданта и с обязательной ежемесячной отметкой у местного начальника УМГБ.

Сейчас он сидел у батареи, крутил в пальцах окурок дешёвой папиросы «Беломорканал» и думал. Думал о том, как он проиграл. Думал о том, что Коба оказался сильнее. Думал о том, что этот проклятый читинский пацан, этот Ворон, этот выскочка с глазами старика — он всё знал. Всё. Наперёд. Каждое его движение, каждую его мысль, каждый его шёпот за спиной.

И Хрущёв ненавидел. Ненавидел Сталина. Ненавидел Берию. Ненавидел Власика. И больше всех — этого урода из Читы, который переписал историю и лишил его будущего.

В дверь тихо постучали. Вошла жена,