Берлинская Защита - Владимир Пайлодзе

в белоснежный стерильный защитный комбинезон из безворсовой ткани, а лицо закрывала специальная плотная маска. Моё подростковое тело за эти два года упорного, изнуряющего труда окончательно сформировалось в крепкий, тренированный, упругий каркас настоящего профессионального атлета — сказывались ежедневные, до седьмого пота, ледовые тренировки и суровый, закаляющий характер сибирского климата. Но внутри меня всё так же спокойно, цинично и взвешенно, с высоты своего прежнего восьмидесятилетнего опыта, рассуждал старый советский тренер-деспот. Я смотрел вниз, сквозь наклонное панорамное стекло, на кипящую внизу работу, и чувствовал то самое глубокое, ни с чем не сравнимое профессиональное удовлетворение, какое испытываешь, когда твои подопечные идеально, без единого срыва и травмы выходят на пик формы перед самым главным, решающим стартом в жизни.

Рядом со мной, упруго стуча каблуками начищенных хромовых сапог по звукоизолирующему металлическому настилу галереи, размеренно шагал Лаврентий Павлович Берия. С его широких плеч была небрежно скинута привычная номенклатурная шинель, уступив место точно такому же белому стерильному халату и шапочке. Однако цепкий, тяжелый, насквозь прожигающий взгляд из-под круглых стёкол золотого пенсне сразу, без малейших сомнений выдавал в нем абсолютного, непререкаемого хозяина этого подземного кремниевого королевства.

— Посмотри туда, Володя, — Берия плавно, с гордостью кивнул на панорамное стекло, за которым на сотни метров в искусственном свете простирался гигантский, зеркально чистый цех литографии. — Вот он, твой хваленый сибирский порядок в реальном, осязаемом действии. Еще полгода назад американское ЦРУ официально, с пеной у рта рапортовало президенту Эйзенхауэру, что в глухой тайге русские варвары строят обычные лагеря, копают землянки и возводят бревенчатые бараки. Что же, пусть ищут свои бараки дальше, дураки. В Лэнгли и представить себе не могут в своих сытых кошмарах, что наши «бараки» ушли на пятьдесят метров вглубь монолитной скальной породы, а проектируют, монтируют и собирают их лучшие инженерные умы, выписанные нами из Дрездена, Лейпцига и Йены. На те самые деньги, парень, что ты помог нам заработать.

Я посмотрел вниз. За толстым многослойным стеклом, в холодном синеватом свете мощных ртутных ламп, мерно, футуристично и слаженно двигались первые в этом мире промышленные 3D-принтеры селективного лазерного сплавления. Их подробнейшие, пошаговые чертежи я долгими, мучительными ночами по памяти, превозмогая головную боль, выуживал из своей головы и переносил карандашом на обычную бумагу. Вдоль светлых, покрытых эпоксидным составом стен тянулись глухие стальные кубы аппаратов, внутри которых мерно ухало, свистело и циркулировало высокое давление. Возле них, сверяясь с титановыми планшетами-клипбордами, на которых были жестко закреплены листы тонкой кальки, абсолютно спокойно, без суеты работали люди. На рукавах их белоснежных халатов мирно, символизируя новую эпоху, соседствовали два тканевых шеврона: красный советский флаг с серпом и молотом и скромный государственный герб Германской ССР.

Шлюзовая камера с тихим, утробным шипением стравила избыточное давление воздуха, и мы с Лаврентием Павловичем перешагнули порог святая святых всего подземного комплекса — цеха послойного лазерного синтеза.

— Герр Владимир! Товарищ Берия! Наше искреннее почтение! — к нам быстрой, легкой походкой подошел невысокий пожилой мужчина в аккуратных очках с очень толстыми линзами.

Это был Ганс Шмидт, бывший главный технолог легендарного оптического завода в Йене, который теперь официально возглавлял весь наш печатный сектор Спецкомитета. На его интеллигентном, чисто выбритом лице блуждала восторженная, почти детская улыбка фанатика науки, прикоснувшегося к великой, божественной тайне творения.

— Мы как раз заканчиваем финишный, ключевой цикл печати для конструкторского бюро Артема Микояна, — взволнованно, жестикулируя тонкими пальцами, произнес Шмидт. — Посмотрите на эту истинную, технологическую красоту!

Ганс плавно, с благоговением нажал крупную черную кнопку на аналоговом пульте управления одного из массивных стальных кубов. За толстым кварцевым стеклом рабочей камеры, полностью заполненной атмосферой мертвенно-чистого, тяжелого промышленного аргона от концерна BASF, вспыхнул ослепительный, тонкий фиолетовый луч лазера. С бешеной, филигранной, компьютерной скоростью, послушно повинуясь цифровым командам нашей новой твердотельной ЭВМ, он выписывал сложнейшие математические кружева прямо на ровном, сером слое титанового порошка. Каждое мимолётное касание луча вызывало микроскопический, красивый взрыв фиолетовых искр, намертво сваривая металл на молекулярном уровне.

— Это лопатка турбины для нашего нового реактивного двигателя МиГ-29, — с гордостью пояснил Ганс, легко переходя на чистый, правильный русский язык с легким, приятным саксонским акцентом. — Раньше на оборонных заводах в Москве её вытачивали неделями, вручную, переводя в стружку до восьмидесяти процентов ценнейшего, дефицитного титана. И половина готовых деталей шла в утиль и брак из-за скрытых внутренних раковин в металле. А эта машина… О, это настоящее инженерное чудо! Она послушно выращивает лопатку всего за тридцать минут. Внутри нее нет ни единого шва, ни единой скрытой поры или напряжения. Она прочнее алмаза и в разы легче алюминия. Американские инженеры в Детройте до сих пор льют сталь в чугунные и глиняные формы, как в девятнадцатом веке. Они не знают, что мы здесь, в самом сердце Сибири, печатаем авиацию будущего.

Я промолчал, удовлетворенно кивнув. Мой взгляд скользнул в сторону, и я подошел к соседнему лазерному принтеру, который работал заметно тише остальных, лишь мягко шурша приводами. На его электронном дисплее ровно горела яркая зеленая надпись: «Заказ Спецкомитета №056. Экипировка».

— А это, Лаврентий Павлович, наш особый, высокотехнологичный подарок для советской «Красной Машины», — я с улыбкой указал Берии на смотровое стекло.

Там, внутри герметичной аргоновой камеры, фиолетовый лазер как раз заканчивал спекать изящное, хищно, стремительно и агрессивно изогнутое лезвие конька. На его боковой, зеркально отполированной грани уже отчетливо проступало выжженное лазером клеймо: «М-2. RISC-СССР».

— Коньки из высокопрочного фрезерованного авиационного титана, — пояснил я, глядя на Берию, чьи брови удивленно поползли вверх. — Но самое главное, Лаврентий Павлович, скрыто внутри этого монолитного металла. Принтер не просто варит порошок слой за слоем. Он по моей указке послойно запекает внутрь стакана конька пьезоэлектрические датчики давления, микросхемы и тончайшие серебряные дорожки связи. Это устройство — единое, неразрывное целое. Спортсмен надевает конек, выкатывается на лед, а наша ЭВМ у бортика в реальном времени уже знает точную силу его толчка, угол наклона лезвия при вираже и температуру льда под ним с точностью до сотой доли градуса. В Италии канадцы и американцы будут наивно думать, что играют против обычных советских парней из плоти и крови, а против них на лед выйдет отлаженный, просчитанный, безупречный кибернетический механизм будущего. Спорт нового века.

Берия подошел вплотную к стеклу, завороженно, не мигая глядя на безумную, гипнотическую пляску лазерного луча. В отражении круглых