Сын помещика 14 - Никита Васильевич Семин

Я задумался на секунду — и кивнул. Это я и сам думал сделать, но все руки не доходили. Даже хорошо, что Рубинштейн взял это «улучшение» на себя. Хор позволит усилить эффект, придать песне объем в нужных местах. Пусть остаются.

Следующий час пролетел как один миг. Мы прогнали обе песни — сперва по частям, потом целиком, добиваясь единого дыхания. Завадский попадал в такт безупречно, гитары сплетались и расходились, контрабасы держали низ, и я чувствовал, как с каждым прогоном волнение уходит, уступая место сухой собранности. Тело вспомнило, что такое сцена. Голос слушался.

Потом в дверях возник дворецкий. Сухой, прямой, в расшитой золотом ливрее, он выждал паузу между песнями и объявил:

— Через четверть часа ожидается прибытие гостей.

Сердце у меня пропустило удар. Я вытер ладони о брюки — незаметно, как мне казалось — и оглядел зал. Пока мы репетировали, слуги уже расставили стулья. Теперь они стояли ровными рядами, обитые темно-красным бархатом, и от этой чинной, парадной пустоты становилось немного не по себе.

Музыканты переглянулись. Ульян Игоревич поправил металлические тарелки и замер. Тишков хрустнул пальцами, разминая руки. Бродников поднялся со своего стула и одернул сюртук.

Первые гости начали собираться почти сразу. Я стоял у края сцены и наблюдал, как зал постепенно заполняется. Военные мундиры — морские и гвардейские, белые и темно-синие, с золотым шитьем. Статские — в черных фраках, при орденах. Несколько сановников я узнал: вон тот, с бакенбардами, кажется, из морского министерства; этот, с лысиной и острым носом — кто-то из Сената. Все — люди государева круга. Все — те, кто постоянно находится при императоре по малейшему поводу и без.

Венявский подошел ко мне и встал рядом, тоже глядя в зал.

— Не смотри на них, — сказал он негромко. — Смотри на меня. Или на контрабас Григория Лукьяновича — он достаточно велик, чтобы заслонить первого министра.

Я усмехнулся. Шутка была нехитрой, но помогла — отпустило. Я расправил плечи и повернулся к своей труппе.

— Ну что, господа, — сказал я. — С богом.

Где-то в глубине дворца, далеко, но уже различимо, зазвучали шаги. Множество шагов, сливающихся в один гул. Император приближался.

* * *

Мраморный дворец

Император Александр II прибыл в вотчину своего младшего брата в третьем часу пополудни. Морозный воздух еще держался в складках его шинели, когда он, сбросив ее на руки адъютанту, прошел в вестибюль, где его уже встречал сам хозяин дворца.

Константин Николаевич, великий князь, генерал-адмирал и морской министр, ждал его у подножия белой мраморной лестницы. Он был в морском мундире, при орденах, и держался с той особенной, чуть насмешливой почтительностью, какую позволял себе только младший брат.

— Государь, — Константин склонил голову ровно настолько, насколько требовал этикет, но глаза его блестели живым, нетерпеливым огнем. — Рад, что вы нашли время.

— Ты так настойчиво приглашал, Константин, что я заподозрил неладное, — Александр усмехнулся одними уголками губ. — Что за самородка ты, говоришь, откопал?

— Будет справедливо упомянуть, что откопал его не я, а Николай Карлович. Но я успел оценить его талант. Вскоре все увидишь сам. Вернее, услышишь, — Константин развернулся и повел брата через анфиладу залов. Звук их шагов — мягкий, приглушенный ковровыми дорожками — разносился под высокими сводами. — Молодой человек, дворянин из провинции. Сочинил несколько песен, две из которых, смею думать, заставят наших моряков выпрямить спины.

Александр ничего не ответил. Он шел чуть позади брата, заложив руки за спину, и мысли его текли по привычному, давно проторенному руслу забот.

Крестьянский вопрос. Два слова, за которыми стояла судьба империи. Проект реформы, который уже неоднократно подвергался правкам. Особенно недовольны первым вариантом были помещики, под чьим давлением и пришлось отдать проект на доработку редакционной комиссии. Освободить крестьян значило перекроить всю земельную, хозяйственную, судебную систему — и перекроить так, чтобы не обрушить страну в хаос. Помещики роптали, чиновники саботировали, а он, император, должен был найти тот единственный путь, который примирит свободу с порядком.

И при всем при этом — международная изоляция. Крымская война, проигранная — горько, хоть и не позорно — оставила Россию без главного ее южного флота. Парижский трактат, подписанный четыре года назад, вычеркнул Черноморский флот из числа военных сил Европы: России запрещалось иметь на Черном море военные суда, арсеналы и верфи. Державы, еще вчера бывшие союзниками, теперь смотрели на нее с плохо скрытым торжеством.

Александр помнил лица моряков, когда в Севастополе читали условия мира. Помнил глухое молчание в строю — хуже любых проклятий. С тех пор боевой дух флота, да и всей армии, держался не на победах, а на одном лишь чувстве долга. И долг этот требовал подкрепления — словом, музыкой, примером. Всем, что могло бы сказать: мы не сломлены.

Потому он и ехал сегодня к брату. Константин, при всем своем вольнодумстве, редко ошибался в людях. Если он говорил, что нашел нечто стоящее — стоило послушать.

В боковой галерее, куда они свернули, произошло встреча, которую Александр не ждал. Великая княгиня Елена Павловна стояла у окна, за которым кружилась редкая снежная крошка, и при появлении братьев обернулась. Туалет ее — пышное платье темно-вишневого бархата, отороченное мехом — больше подошел бы для бала, чем для послеобеденного концерта; в уложенных короной волосах мерцали жемчужные заколки.

— Ваше Величество, — она чуть склонила голову, и в этом легком движении не было и тени подобострастия. — Вы ведь позволите старухе составить вам компанию?

Александр подошел, взял ее руку — тонкую, прохладную, унизанную перстнями — и приложился губами.

— Неужели вас так заинтриговало юное дарование, тетушка?

— Более чем. Я уже имела случай слышать его творения в своем салоне, и осталась весьма довольна, — Елена Павловна огладила бархат на рукаве и чуть сощурилась, глядя на императора. — Но здесь я, признаться, с корыстью: если вам понравится Роман Сергеевич, я бы очень хотела свести вас с ним после концерта. Он, видите ли, работает сейчас по моему поручению над новой редакцией известных вам положений. В рамках одной губернии.

Константин, стоявший в стороне, чуть приподнял бровь. Император задержал шаг ровно на секунду. Заниматься крестьянским вопросом — и сочинять патриотические песни? Да