Сын помещика 14 - Никита Васильевич Семин

Я перевел дыхание.

— Из хозяйственной нужды, государь. Я вырос в имении. Видел, как устроено помещичье хозяйство изнутри. Если у помещика забирают крестьян и дают ему взамен деньги — он их проживет. За три года, за пять — в лучшем случае купит заграничный экипаж и обновит обивку в гостиной. А производства нет. И тогда через десять лет мы получим разоренное дворянство, которое будет ненавидеть реформу и проклинать власть за то, что их ограбили.

Я позволил себе поднять взгляд. Император слушал — не перебивая, но и не теряя нити. Елена Павловна чуть заметно кивнула, словно говоря: «дальше».

— А если дать ему не деньги, — продолжал я, — а готовое дело? Маслобойню, кирпичный заводик, суконную мастерскую — то, что будет приносить доход каждый год. Помещик остается при деле. Ему нужны рабочие руки — и вот крестьяне, которые только что получили свободу, идут к нему же работать, но уже за плату. Они возвращают государству долг — частями, из заработка. Помещик получает работника не из-под палки, а заинтересованного: чем лучше работает, тем быстрее выкупит себя и семью. И тогда у помещика появляется первый стимул учить крестьянина. Не из филантропии, а из выгоды — грамотный работник лучше, быстрее осваивает станок, меньше портит сырье.

Я замолчал, давая себе секунду перевести дух. В кабинете потрескивали дрова, не давая наступить тишине. Император чуть склонил голову набок.

— То есть вы полагаете, что помещик сам захочет учить крестьян, если будет в этом прямая выгода?

— Именно, государь. Сейчас любое упоминание о крестьянских школах вызывает в дворянской среде глухое сопротивление. Но спор идет впустую, потому что обе стороны говорят о разном: одни — об абстрактном благе, другие — об абстрактной угрозе. А я предлагаю говорить на языке логики. У станка нужен грамотный работник. Грамотный работник приносит больше дохода. Помещику выгодно его учить. Это снимает спор не абстрактной идеей, а обстоятельством.

Император помолчал. Его пальцы — длинные, сухие — пробарабанили по папке короткую дробь.

— Допустим. А железные дороги? В вашем проекте они тоже завязаны. Зачем?

— Это второй способ возврата долга, государь. Не всякий помещик рискнет открывать производство, не у всех есть деловая жилка. Значит, у крестьянина должна быть альтернатива — пойти на государственную службу, но не в армию, не в чиновники, а на стройку. Железные дороги — самое емкое дело, какое я могу вообразить. Стране нужны пути. Связность губерний — это…

— Это кровеносная система государства, — докончил за меня император. — Я знаю.

Он смотрел уже не на папку, а прямо на меня. Пальцы Его Величества замерли на папке.

— А первоначальный капитал? — спросил он. И спросил так, что сразу стало ясно: вот он, главный вопрос. Все остальное было разминкой. — Вы говорите — государство выкупает крестьян у помещиков. Не деньгами, а производствами. Но производства нужно построить. Оборудование закупить. Специалистов нанять. Где взять средства?

Я ждал этого. С того самого вечера, когда Елена Павловна дала мне месяц-два на доработку, я ломал голову именно над этим пунктом — и пока не мог предложить решения, которое удовлетворило бы меня самого. Но и молчать сейчас было нельзя.

— Это самый трудный вопрос, государь, — сказал я честно. — И я не стану притворяться, что у меня есть готовый ответ. Но есть направление.

— Слушаю.

— Заем. Внешний или внутренний — это уже вопрос к министру финансов. Но заем целевой: не на латание казенных дыр, а под конкретную программу, с четким сроком окупаемости. Крестьяне возвращают долг из заработков на производствах и стройках — эти деньги идут в казну и покрывают заем. Расчет грубый, но направление, мне кажется, верное.

Император не перебивал. Он слушал — и молчание его было тяжелее любого вопроса.

Чтобы не дать тишине стать тревожной, я продолжил свою мысль:

— Второй источник — сами помещики. Если объяснить им, что они получают не бумажные ассигнации, а готовое предприятие, которое начнет приносить доход с первого года, то возможно, часть из них согласится внести долю. Не все, но наиболее дальновидные. Это снизит нагрузку на казну.

— А вы понимаете, — медленно проговорил император, — что ставите реформу в зависимость от доброй воли тех, кого она по сути лишает собственности?

— Понимаю, государь. Именно поэтому я предлагаю не спрашивать у них согласия. А дать выбор: либо вы получаете производство, и тогда реформа для вас — возможность. Либо вы получаете деньги — и тогда через пять лет остаетесь ни с чем. Тот, кто хоть раз вел хозяйство, сочтет сам. Но есть и третий источник — купцы. Однако их имеет смысл привлекать уже для строительства дорог. Вложиться в них, чтобы потом снимать плату с перевозок — такое понятно многим.

Елена Павловна чуть шевельнулась в кресле. Я не видел ее лица, но движение уловил краем глаза — и оно было, кажется, одобрительным.

Александр Второй откинулся на спинку стула. Помолчал. Потом перевел взгляд на Елену Павловну:

— Ты говорила, что дала ему месяц или два на доработку. Сколько осталось?

— Полтора месяца, — ответила она ровно. — Срок истекает к середине февраля.

— Полтора, — повторил император и снова посмотрел на меня. — А вы, Роман Сергеевич, не распыляетесь? Я слышал сегодня ваши песни. Это, знаете ли, не просто увлечение — это работа. Композиция, текст, репетиция с оркестром. И одновременно вы сидите над проектом государственной важности. Как одно сочетается с другим?

Он спрашивал без подковырки, но и без снисхождения. Я понимал, что за этим стоит: человек, привыкший к тому, что государственные дела требуют полной отдачи, хочет понять, не валяет ли дурака провинциальный юноша, возомнивший о себе невесть что.

— Песни — увлечение, государь, — сказал я. — Не более. Они пишутся легко, между делом. Иной раз за вечер, как приходит вдохновение. И песен тех не так много, чтобы сильно тратить время на репетиции. Как пример — к сегодняшнему исполнению я потратил около двух часов на репетицию, так как и до того уже исполнял их и требовалось просто вспомнить и почувствовать труппу и зал. Однако я не собираюсь посвящать им свою жизнь. Проект реформы — другое. Тут я отдаю всего себя. Время, силы, надежды на светлое будущее для нашей страны.

— А скажите,