Сын помещика 14 - Никита Васильевич Семин

— Задержитесь, пожалуйста. Я хочу с вами поговорить. Я подойду, как только мы закончим с Его Величеством.

Император на это никак не отреагировал — он снова перелистывал страницы в папке.

— Ступайте пока, — бросила Елена Павловна и повернулась к Александру.

Слуга возник передо мной, едва я вышел за дверь. Тот самый — бесшумный, с лицом человека, который знает расписание дворцовых сквозняков.

— Прошу за мной, сударь.

Он повел меня не назад в зал, где еще гудели голоса, а коротким коридором в левое крыло. Остановился перед дверью — невысокой, обитой темным деревом — отворил и посторонился.

— Вы можете подождать Ее Императорское Высочество здесь.

Комната оказалась небольшой — не парадной гостиной, а уютным кабинетом для приватных бесед. Диван, обитый выцветшим бархатом, пара кресел, круглый столик с масляной лампой. На стене — пейзаж в темной раме: лес, река, туман. Окно выходило во внутренний двор, и в сером декабрьском сумраке я видел голые ветки лип и черный мрамор ограды.

Слуга закрыл дверь, и я остался один.

Опустился в кресло и выдохнул. Только сейчас почувствовал, как напряжена каждая мышца. Плечи болели, словно я не полчаса говорил, а таскал мешки.

В голове крутились обрывки прошедшего разговора. «Вы слишком резки, Роман Сергеевич». «Не все чиновники — казнокрады». «Мир устроен сложнее, чем песня в трех куплетах». И последнее, заставляющее отнестись к последствиям разговора особенно внимательно: «Из какого теста слеплены вы».

Он дал мне полтора месяца. Не вежливо отмахнулся, не спустил в комитет для вечного согласования — дал срок. Значит, моя идея его крайне заинтересовала. Значит, я не просто очередной прожектер из тех, что исчезают через месяц, о которых упоминал государь. Но и авансов больше не будет. Следующая встреча — экзамен.

Я потер виски. Песни, проекты, патенты, персидская дорога — все это кучей теснилось в голове, и сейчас, в тишине этой чужой комнаты, мне впервые стало по-настоящему тревожно. Не за себя — за то, что не успею. Что распылюсь. Что император окажется прав в своем предостережении. И выход из этой ситуации один — расставить приоритеты и не хвататься за все подряд. Пока жду Великую княгиню, у меня есть на это время.

* * *

Дверь за Романом закрылась, и в кабинете повисла на некоторое время тишина. Император не сразу поднял глаза от папки, а Елена Павловна не спешила его тревожить. Мужчина еще раз перелистнул первую страницу, пробежал взглядом по строчкам, написанным убористым, почти ученическим почерком, и отложил папку в сторону.

Елена Павловна выпрямилась в кресле. Молчание затягивалось, но она знала цену терпению — и выждала ровно столько, сколько требовала учтивость. Потом заговорила первой:

— Ну, и что вы думаете о нем, Александр?

Император поднял голову. Его лицо, только что внимательное и чуть настороженное, вдруг смягчилось — так бывало, когда он оставался наедине с теми, кому доверял. С Еленой Павловной они не были близки в семейном смысле — она приходилась ему тетей, вдовой дяди по отцу — но за годы совместной работы над реформой между ними установилось то редкое взаимопонимание, которое не нуждается в частых словах.

— Думаю, — медленно проговорил он, — что вы откопали где-то в провинции весьма необычного юношу. Горячего, дерзкого. И неглупого. Три качества, которые редко уживаются в одном человеке.

— Он вам понравился.

Это был не вопрос — констатация.

— Скорее — заинтересовал, — поправил Александр. — Понравился — слово не государственное. А интерес — это то, с чего начинается всякое дело. Его идея еще сырая, очень сырая. Но направление мысли… — он постучал пальцем по папке, — такого я не слышал ни от одного комитетского мудреца. Они все твердят: выкуп, выкуп. А он говорит: не выкуп, а переустройство. Не дать денег — дать дело. Это свежо.

Елена Павловна чуть склонила голову. Она и сама заинтересовалась Романом как раз из-за свежести его мыслей. В свете камина ее лицо казалось вырезанным из слоновой кости — строгим, но не холодным.

— Тогда я хочу спросить прямо, — сказала она. — Насколько я могу помогать ему? Вы дали ему срок, но полтора месяца — это очень мало. Ему понадобятся консультации. Возможно, чье-то покровительство, чтобы его всерьез воспринимали в министерствах. Я могу это устроить, как делала до этого, но не хочу действовать за вашей спиной. Или вы хотите, чтобы мальчик действовал полностью самостоятельно?

Император усмехнулся — коротко, уголком рта.

— За моей спиной вы еще никогда не действовали, Елена Павловна. Даже когда очень хотелось.

Она не ответила на улыбку, но в глазах мелькнуло что-то похожее на признательность.

— Раз уж вы начали это дело, — продолжил Александр, откидываясь в кресле, — вам его и вести. Для меня дело важнее какой-то проверки на самостоятельность. Помогайте, но не опекайте слишком явно — все же опыт ему тоже получать надо. И главное… — он сделал паузу, подбирая слова, — следите, чтобы его горячность не загубила идею. Вы слышали, что он сказал о чиновниках? При мне. При императоре. Он не врал, он говорил то, что думал. И это, с одной стороны, достоинство. С другой — смертный приговор для любого, кто собирается работать в коридорах власти. Он наживет себе врагов быстрее, чем допишет этот проект. А враги ему не нужны. Не сейчас. Кто знает, если он не утратит той же остроты ума и способности взглянуть на проблемы под новым углом, то из него может выйти дельный человек.

— Я поговорю с ним, — спокойно сказала Елена Павловна.

— Поговорите. Вы умеете. Но без нотаций — заметили, как он болезненно скривился от моих слов? Перечить императору юноша поостерегся, но с вами… Просто дайте понять, что прямоту нужно дозировать. Как лекарство: в малых дозах оно лечит, в больших — убивает. А нам сейчас нужны живые реформаторы, а не мертвые герои.

Он усмехнулся собственным словам и вдруг, без перехода, спросил:

— Как ваша дочь? Я слышал, Екатерина прихворнула.

Беседа перетекла в личное русло — легко, как вода огибает камень. Елена Павловна рассказала о рождественских приготовлениях в Михайловском, о том, что Екатерина вот уже полгода не может выходить в свет из-за рождения маленького Георгия — до сих пор переживает утрату своего первенца Николая, и не отходит от нового ребенка, пока ему не станет один год. Император в ответ поделился планами на праздник: собирались