Сын помещика 14 - Никита Васильевич Семин

— Нет, что ты, — Александра встряхнула головой, заставляя себя улыбнуться. — Я очень рада. Просто… задумалась.

Но Настя видела: улыбка вышла натужной. Мысли Александры блуждали далеко — а где, понять было трудно.

Сама Александра унеслась мыслями в прошлое. Она вспомнила Романа ребенком — робкого мальчика, который краснел, когда к нему обращались взрослые. Она помнила, как он прятался за материнскую юбку на семейных обедах и как его голос дрожал, когда тетушка просила прочесть стихи. И вот теперь — поет перед императором. «Взлетел», — подумала она и сама удивилась этому слову. Оно пришло откуда-то изнутри — точное и одновременно вызывающее изумление. И гордость, правда тут же погасшую — она давно не принадлежит ни Зубовым, ни Винокуровым. Чужая для них.

А потом пришла другая мысль.

Пусть она и чужая, но — кузина Романа. Изгнанная из семьи, с пятном на имени, которое даже годы нужды и тихой жизни не отмыли. Если в свете узнают… а они узнают — в Петербурге тайны живут недолго, их разыскивают, как фокусники в цирке отыскивают спрятанную карту. Если кто-нибудь свяжет ее с Романом — репутация юноши, которая сейчас взлетает к самому потолку Мраморного дворца, рухнет.

И тогда он возненавидит ее. И будет прав в этой ненависти: она, пусть и невольно, смешает ему все планы.

Софья дернула ее за руку — показала на ворону, которая сидела на фонарном столбе и чистила клюв о чугунный завиток. Александра рассеянно кивнула дочери, а в голове уже стучало: «Уйти. Уйти сейчас, пока не поздно».

— Александра, ты вся побледнела, — голос Насти пробился сквозь пелену. — Ты так переживаешь за Романа?

«Она не понимает», — осознала Александра. Настя приписала ее состояние тревоге за выступление. Что ж, пусть так. Правды она пока не готова была открыть.

— Да, переживаю, — ответила девушка слабым голосом. — Все-таки перед самим императором…

— Не волнуйся, — Настя взяла ее под руку — жест, который должен был утешить, но Александре стало только хуже. — Роман уже выступал перед высшим светом, он знает, как себя подать. Он справится. Вот увидишь.

Александра смотрела на нее и думала о том, как легко Настя говорит «справится» — и как она сейчас далека от истинной причины ее тревоги.

Настя не понимала. И Роман не поймет. Они оба — хорошие, добрые люди, которые приютили ее и Софью, не задавая лишних вопросов. Они не заслужили, чтобы их втягивали в ее беду.

Но как уйти?

Взять и исчезнуть без объяснений? Невозможно. Настя начнет искать, Роман — тем более. Александра из слов Насти успела сделать «портрет» своего кузена. Он не из тех, кто оставляет вопросы без ответа. Он начнет выяснять, поднимет связи, какие у него есть, и тогда ее тайна раскроется именно так, как она боится больше всего: с шумом, с пересудами, с неизбежным ударом по его положению.

Да и куда идти? С пятилетней девочкой на руках, без денег, без протекций?

Девушка вспомнила прошлую зиму. Муж умер в пятьдесят восьмом, оставив ее одну с ребенком в холодной квартире на Васильевском. Тогда она стучалась в каждую дверь, искала любую работу — хоть швеей, хоть прачкой. Но ее не брали: молодая вдова с ребенком, без рекомендаций, с лицом, которое у каждого второго хозяина вызывало не профессиональный интерес, а нечто иное, на что она идти не собиралась. Последний месяц до встречи с Романом они с Софьей почти голодали. А если бы не денежная помощь от брата, то никакого «почти» и не было бы.

Нет. Одна она не вытянет. Снова.

— Мама, смотри! — Софья потянула ее за руку, указывая на витрину кондитерской, где золотились за стеклом пирожные.

— Да, милая, красиво, — проговорила Александра, но глаза ее смотрели сквозь витрину.

Настя заметила этот интерес и купила девочке и себе по пирожному. Она и Александре предлагала, но та рассеянно покачала головой.

Так они и шли дальше — Настя, успокоенная тем, что утешила подругу; Софья, глазеющая по сторонам и смакующая угощение; и Александра, в голове которой тяжело ворочалась одна-единственная мысль: «Как уйти, чтобы не навредить?»

Ответа не было.

Роман вернулся к вечеру. За окнами уже сгустилась темнота, когда раздался стук его каблуков в прихожей — быстрый, решительный, словно он ничуть не устал.

Настя сорвалась с места, едва услышала, как поворачивается ключ. В комнате, где они с Александрой сидели у камина, она протомилась последние два часа, бесцельно перебирая спицы и не связав ни одной петли.

— Ну что? Как все прошло? — она обхватила его за плечи, заглядывая в лицо. — Ты так долго! Мы уже извелись.

Роман улыбнулся — устало, но с тем особым блеском в глазах, какой бывает у человека, пережившего важное событие и оставшегося им довольным.

— Выступление прошло прекрасно, — сказал он, снимая перчатки и передавая их Насте. — Его Величество слушал очень внимательно. И песни ему понравились.

— Слава Богу! — выдохнула Настя и, не сдержавшись, поцеловала его в щеку. — Я так боялась! А что он сказал? Он что-нибудь говорил?

Александра стояла чуть поодаль, у двери гостиной, и молча наблюдала за этой сценой. На лице ее застыла та же натянутая улыбка, с которой она вернулась с прогулки. Роман заметил ее и кивнул, но расспрашивать не стал — сейчас он был полон новостей.

— Выступление — это не главное, — продолжил он, проходя в гостиную и опускаясь в кресло. — Главное — что поручение от Елены Павловны принял император.

— То есть как это — принял? Что за поручение? Это те бумаги, над которыми ты корпел несколько дней? — Настя села напротив, подавшись вперед.

Кивнув, Роман принялся рассказывать. Не вдаваясь в подробности аудиенции, которые касались его собственных промахов, он изложил суть: да, у него было поручение от Великой княгини, да государь о нем узнал и дал срок — полтора месяца на разработку проекта. Если все получится, последствия могут быть весьма серьезными.

— Я могу не просто повлиять на развитие страны, — говорил Роман, и голос его зазвучал глубже, тверже, — но и получить хорошую должность при дворе.

Александра вздрогнула. Должность при дворе.

— А ты этого хочешь? — спросила Настя. — Быть при дворе?

Роман помолчал и тяжело вздохнул.