Сын помещика 14 - Никита Васильевич Семин

Запечатав записку, я кликнул Тихона. Тот явился быстро, словно ждал за дверью.

— Отвези это инженеру Шпаковскому, — сказал я, протягивая конверт и продиктовав адрес. — Дождешься ответа. Если не застанешь — приткни записку к двери и возвращайся.

— Будет исполнено, барин, — кивнул Тихон и исчез так же быстро, как появился.

Я проводил его взглядом и снова повернулся к столу. Пока он будет в дороге, у меня есть время привести в порядок все, что я помню о телефонной связи.

Достав чистый лист, я макнул перо в чернила и замер на секунду, собирая мысли. Потом вывел сверху: «О передаче речи на расстоянии посредством электричества».

Мысль, что все это я сейчас пишу для человека, который, возможно, станет первым изобретателем телефона на два десятка лет раньше, чем это случилось в моем прежнем мире, заставила сердце биться чаще. А затем я принялся записывать.

Писал я быстро, боясь упустить мысль, и перо то и дело цеплялось за бумагу. Первым делом я записал сам принцип: речь — это колебания воздуха. Если перед ртом говорящего поместить тонкую перепонку, звуковые волны заставят ее дрожать. Эту дрожь можно передать другой перепонке на расстоянии через электричество. Я смутно помнил, что ток в проводе должен заставлять мембрану в приемнике колебаться с той же частотой, и тогда из нее снова родится звук.

Слова ложились на бумагу неровно, иногда я зачеркивал целые фразы и писал их заново. В голове всплыло слово «угольный микрофон», но я не был уверен, что правильно понимаю его устройство. Кажется, угольный порошок под давлением менял сопротивление, и это позволяло превращать колебания в электрический сигнал. Я так и записал: между угольной пластинкой и тонкой металлической мембраной насыпан мелкий угольный порошок; когда мембрана колеблется, порошок то сжимается, то ослабляется, и ток меняется.

Рука остановилась. Я подумал: а как все это объяснить инженеру так, чтобы он не счел меня фантазером? Шпаковский — человек практический, он привык иметь дело с металлом и чертежами. Когда я рассказывал ему о двигателе, то упор делал на то, что прототип уже построен. Не мной, но это было и не важно. Я верил в то, что говорю, верил, что двигатель можно создать прямо сейчас, чуть ли не на коленке. С телефоном ситуация иная. Тут такой убежденности у меня нет, и инженер это обязательно почувствует. Значит, действовать нужно иначе, подводить к мысли о возможности такого изобретения исподволь. Спросить, возможно ли вообще передать звук по проводу, и не подсказать ли ему идею? Нет, Шпаковский не из тех, кто любит загадки. Ему нужен ясный разговор. Придется изложить принцип, но не как единственно верное решение, а как некий опыт, из которого может вырасти нечто большее.

Я сделал пометку на полях: «Говорить осторожно. Сначала испытать на простом опыте». И продолжил записывать.

Про провод. Медная проволока проводит ток, это я знал твердо. Нужна батарея — источник постоянного тока. В качестве источника подойдет совсем слабый, лишь бы его хватало, чтобы ток шел по проводу и в приемнике двигал мембрану. Я набросал простейшую цепь: батарея, провод, передающая часть с угольным микрофоном, приемная часть с катушкой и железным сердечником. Наверное, катушка и сердечник — это то, что нужно: когда ток меняется, магнитное поле дергает сердечник, он ударяет о мембрану, и она рождает звук.

Я откинулся на спинку стула и перечитал написанное. Получалось грубо, с пробелами, но все же это был не просто набор слов, а схема мысли, с которой можно идти к инженеру. Кое-что я, конечно, напутал, а чего-то не знал вовсе — например, как именно сделать так, чтобы звук был разборчивым, а не превращался в монотонный гул. Но я и не собирался собирать телефон собственными руками. Мое дело — дать направление, а дальше пусть думает человек, который понимает в железе и электричестве больше меня.

Я взял еще один лист и переписал все начисто, уже спокойнее, расставляя по местам фразы. Отдельно выписал вопросы, которые хотел задать Шпаковскому: как добиться усиления сигнала, возможно ли передать речь на большое расстояние без потери разборчивости, какую батарею лучше взять для первых опытов. Пусть это будут его задачи — я не должен выглядеть всезнайкой. Да и не получится мне им выглядеть — не с теми обрывками знаний из прошлой жизни, что витают в моей голове.

Закончив, я сложил листы по порядку, вложил в папку и убрал во внутренний ящик стола. Вот теперь я готов к завтрашней встрече со Шпаковским.

Из-за двери послышались шаги. Вошла Настя, остановилась на пороге зала, не решаясь переступить.

— Ты скоро? — спросила она, окинув взглядом разложенные на столе чернильницу и перья. — Уже скоро полдень. Ты говорил, что поедешь в обед.

— Почти готов, — ответил я, поднимаясь. — Осталось только переодеться.

— Роман, — Настя переступила порог и подошла ближе. В сером свете из окна лицо ее показалось мне бледным, но в глазах горела все та же решимость, с которой она вчера слушала Александру. — Я хотела спросить… Что ты скажешь великой княгине? Об Александре?

Я взял ее за руку.

— Скажу правду. Или, по крайней мере, ту ее часть, которая позволит нам не лгать. Мне нужно, чтобы к вечеру она знала: с нами в салон может прийти женщина, которую свет однажды отверг. Если она сочтет это невозможным, вы останетесь дома.

— А если она рассердится?

— Значит, рассердится. Это все равно лучше, чем привезти Александру и смотреть, как ее будут разбирать по косточкам. И гнев Елены Павловны на мне точно не отразится после нашего разговора, ведь я не поставлю Ее Высочество в неловкое положение, а предупрежу об Александре заранее.

Настя помолчала, потом кивнула.

— Ты прав. Только не задерживайся там. Мы будем ждать.

Я привлек ее к себе на секунду, почувствовал, как она прижимается лбом к моему плечу, и отпустил.

— Поезжай, — сказала она тихо. — А то эта неизвестность хуже любого приговора.

— Я постараюсь не затягивать с ответом для вас.

Я вышел из кабинета, оставив Настю стоять у стола, где еще пахло чернилами и воском от запечатанного конверта. Впереди был разговор, от которого зависело многое.

* * *

Петербург. Дом семьи Стенбок-Ферморов

Отто фон Бисмарк сидел у окна и медленно пил кофе из тонкой