Сын помещика 14 - Никита Васильевич Семин

присутствовал — и не мог присутствовать. После восточной войны всякое появление британского дипломата на увеселительном вечере, где мог появиться русский император, стало затруднительным. «Коллеги» постарались на славу, оттирая британцев от ушей русского государя. Пришлось положиться на чужие глаза. И глаза эти видели достаточно.

Главное заключалось не в музыке. Главное — в реакции зала. Песня, способная воодушевить русскую армию и флот так, как она сделала это со столичной знатью, обладала силой, которую нельзя списывать на случайность. Воодушевленные армия и флот — это перестройка изнутри, новые порядки, другие командиры, иная выправка, а, следовательно, усиление России. А сильная Россия Британии не нужна. Впрочем, как и любая другая материковая страна, собравшаяся стать единой и крепкой, но это уже детали, которые нет нужды проговаривать вслух.

Крэмптон отошел от окна и принялся расхаживать по кабинету.

Если это новая политика в пропаганде России, то такое нужно рубить на корню. Но сперва, нужно было понять, кто за ней стоит, откуда явился этот певец, кем он вхож ко двору и как далеко тянется его связь с императором. Из куцых донесений известно лишь то, что прием организован братом Александра Второго. И песни тоже для флота звучали, а это — уже след. Но все же, надо понять, насколько опасен этот певец. Одно дело — провинциальный тенор, которому улыбнулись скучающие дамы и офицеры. Другое — человек, которого после выступления государь оставил для приватного разговора. О таких вещах не шептались бы из вежливости; о них говорят, когда уже чуют политику. Сможет ли молодой человек, о котором ему доложили, перекроить музыкальные вкусы в русском обществе? Сумеет ли создать новый центр для сбора творческой интеллигенции, неподконтрольный Британии и направленный на пользу России?

Сэр Крэмптон остановился у письменного стола и резким движением развернул карту европейской России, хотя смотреть на нее сейчас нужды не было. Перед глазами стоял не певец, а то самое общее настроение, которое заставило вчера подняться господ в эполетах. Сегодня они рукоплескали в зале. Через год их адъютанты могли бы распевать ту же песню в казармах, а через десять — на палубах. Британия не имела права допустить, чтобы в России появился человек, способный единым мотивом собрать разрозненные умы в нечто целое.

— Мне нужны сведения, — произнес Крэмптон, не оборачиваясь. — Все, что возможно: откуда он, чей протеже, какой дом снимает, с кем живет, кому пишет и кого у себя принимает.

Доверенный человек кивнул.

— Привлекайте, кого сочтете нужным, — добавил дипломат. — Тайная канцелярия здесь не дремлет, но и голодным людям всегда найдется заработок. Пусть смотрят за ним днем и ночью. Мне не нужна его биография для газет. Мне нужно знать, что он за человек, прежде чем решать, как с ним поступить.

Он произнес это спокойно, почти равнодушно, но в самом спокойствии было что-то тугое, как взведенная пружина. Пропаганда единой и сильной России — вот что таилось за выступлением. И если не остановить ее сейчас, пока она еще только прозвучала в салоне, потом придется иметь дело не с песней, а с армией, которая будет петь ее на марше.

Сэр Крэмптон опустился в кресло и сцепил пальцы. Дела этого дня отходили на второй план. Впереди были другие дела, важнее депеш и курьеров. Предстояло найти слабую нить, потянув за которую, можно было распустить весь клубок зарождающегося начинания.

Глава 9

23 декабря 1859 года

Петербург. Доходный дом, где живет Роман

Я вышел из дома, когда часы показывали начало второго. День стоял серый, без солнца, и с Невы тянуло сыростью. Тихон подал карету, и я велел ехать к Михайловскому дворцу: не гнать, но и не мешкать.

Всю дорогу я прокручивал, как начну разговор. Не с порога же выкладывать все про Александру и наше родство. Сначала Елена Павловна должна сама убедиться, что я приехал не ради пустой любезности.

Дворец встретил тишиной парадных залов и запахом воска. Лакеи меня знали — чай, не первый раз здесь нахожусь — и проводили в малую гостиную, куда великая княгиня выходила к тем, кого принимала до начала приемов. Я остался один. Прошелся по ковру, остановился у окна, выходящего в еще голый сад. Слушал, как тикают часы на каминной полке.

Она вошла спустя десять минут, и я обернулся на звук шагов. Елена Павловна была уже одета к вечеру, но без той приветливой легкости, с какой встречала гостей. В руке она держала сложенный веер, взгляд — внимательный, без улыбки.

— Роман Сергеевич, — произнесла она, не садясь. — Не скрою, я удивлена. Обычно о визите предупреждают заранее, тем более в день салона. Надеюсь, вы оторвали меня от подготовки не ради пустяка. Иначе мое расположение к вам может быть омрачено столь необдуманным поступком.

Я поклонился. Впервые вижу неудовольствие на ее лице, но я готов был к этому.

— Ваше Императорское Высочество, по пустякам я не стал бы вас отвлекать. Мой приезд продиктован делом, которое касается сегодняшнего вечера.

Она прошла к креслу у камина и села, жестом указав мне на стул напротив. Я опустился, стараясь не выдать напряжения.

— Говорите, — приказала она коротко.

— Вчера, вернувшись домой, я узнал обстоятельство, о котором прежде не подозревал, — начал я. — У моей невесты недавно появилась компаньонка, как я упоминал вчера. Девушка достойная, образованная, но ее положение в свете… непростое. Она изгнана из рода за брак с простолюдином.

Елена Павловна чуть прищурилась, но не перебила.

— Я не знал этого, когда впервые зашла речь о том, чтобы она сопровождала Анастасию Петровну, — продолжил я. — Теперь же, перед сегодняшним салоном, я счел нужным предупредить вас. Если я приведу ее с собой, это может вызвать скандал. А скандал в вашем доме — последнее, чего я хочу.

Великая княгиня помолчала, поглаживая веер по колену.

— Вы правильно сделали, что приехали, — наконец сказала она. — Мне жаль эту девушку. Судьба ее, судя по вашим словам, незавидная: род от нее отрекся, свет отвернулся. Я не принадлежу к тем, кто требует от женщины ломать жизнь ради одобрения родни. Но вы правы: появляться в салоне ей не стоит. Здесь ее просто затравят. Шепотом, взглядами, нарочитым невниманием — всем тем, на что наше общество великий мастер.

Я кивнул. Пока слова Елены Павловны подтверждали наши собственные мысли.

— И это еще не все, — продолжила она, и голос ее