Сын помещика 14 - Никита Васильевич Семин

С той минуты, как за ним закрылась дверь, думать следовало уже не о том, как защитить бедную девушку, а о том, как защитить дело — и себя. Потому что удар, нанесенный в самое уязвимое место его круга, почти наверняка будет метить выше.

* * *

Выйдя из малой гостиной, я не сразу пошел к выходу. У подножия лестницы торчал тот же лакей, что провожал меня к великой княгине, и я остановил его:

— Мне нужна бумага и перо. И карета моя во дворе?

Он кивнул и провел меня в узкую комнату рядом с вестибюлем, где на конторке стояла чернильница. Я торопливо написал Насте:

«Елена Павловна приняла весть спокойно, гнева нет. К Александре, похоже, сочувствует больше, чем осуждает. Пока решено так: вам обеим в салоне лучше не появляться. Я останусь один и все объясню дома. Ждите, не тревожьтесь попусту».

Сложил лист, подул, чтобы чернила не размазались. Сунул без конверта — не до церемоний. Выйдя на крыльцо, где ждал Тихон, я велел ему гнать к дому, и отдать записку лично в руки Анастасии Петровне, никому больше.

— Только потом сразу возвращайся, — добавил я. — Мне пока неизвестно, сколько я здесь проведу времени — будь готов в любой момент отправиться домой.

Тихон кивнул, влепил лошади вожжами, и карета унеслась к воротам. Я постоял, глядя ей вслед, потом вернулся в вестибюль. До начала салона оставалось время, и терять его не имело смысла.

Подозвав того же лакея, я немедля спросил:

— Юрий Федорович Самарин нынче во дворце?

Лакей чуть прищурился, вспоминая.

— Должны быть. Они с утра занимались бумагами ее высочества. Проводить?

— Проводи.

Он повел меня мимо парадной анфилады, через служебный коридор, где пахло воском и старым деревом, и остановился у двери с притушенной лампой над косяком. Постучал, приоткрыл и доложил. Из комнаты ответили коротко:

— Пусть войдет.

Самарин поднялся из-за стола, когда я переступил порог. Он был в сюртуке, без мундира, рукава чуть засучены, на столе лежали разложенные веером листы. Лицо строгое, без приветливой улыбки, но и без враждебности.

— Роман Сергеевич, — он указал на стул. — Проходите. С чем пожаловали?

— Приехал пораньше перед салоном, — сказал я, садясь. — Хотел успеть переговорить с вами о поручении, если располагаете временем.

Самарин отложил лист, взглянул на меня задумчиво.

— Располагаю. Только сразу к делу. И хочу предупредить — интересующие вас бумаги еще не прибыли. Или у вас есть еще вопросы?

— Вчера я имел беседу с Его Величеством и не хочу подвести его ожиданий, — начал я. — А потому хотел взять у вас консультацию. Ее Высочество посоветовала начать работу над планом реформы до ожидания бумаг из Саратова. Но к какому дню этот черновик лучше предоставить? Имеет смысл работать над ним от зари до зари, или у меня будет возможность делать перерыв, чтобы не замыливался глаз?

Самарин выслушал меня молча, постучал пальцем по краю стола.

— Будет замечательно, если вы закончите с черновиком к первому числу нового года, Роман Сергеевич. Для оценки и помощи вам мне нужен костяк работы, а не разрозненные мысли.

Я прикинул: до первого января меньше двух недель. Немного, но если уделять работе большую часть дня — управлюсь.

— Успею, но можете обозначить пределы черновика, что вы от меня ждете, более четко?

Он откинулся на спинку стула.

— Хорошо, но я скажу, чего точно не хочу видеть. Канцелярскую записку. Четкий план — какое количество крестьян подлежит выкупу, за какую стоимость, какие производства наиболее предпочтительны в губернии — с разбивкой по уездам, из каких сумм все это будет финансироваться. Если успеете раньше срока, то подумайте вот еще над чем: как подобное начинание воспримет общество, какие возражения против нас выставят и чем их разбить. Все должно быть прописано просто и доходчиво, чтобы не пришлось государю пытаться добраться до сути сквозь словесные кружева и сыпание пустыми цифрами.

Я кивнул, уточняя:

— Вы хотите, чтобы к первому числу все было на бумаге, но не в виде казенного отчета.

— Верно. И не тяните из желания отполировать каждую фразу. Пусть черновик будет шероховатым, но мысль в нем должна читаться сразу, — повторил он, поджав губы. — И поймите одну вещь: вчерашний разговор с государем накладывает на вас обязательства. Он дает права, но прежде — обязанности.

— Я понимаю.

— Хорошо. Если управитесь раньше — присылайте раньше. За мной задержки не будет.

Он снова взял лист, и я понял, что разговор окончен. Поднялся. Самарин взглянул на каминные часы и, отложив листок, тоже встал.

— Похоже, заговорились мы. Начало салона через четверть часа. Идемте, побуду немного вам за провожатого.

Мы вышли в коридор. В глубине дворца уже слышались шаги слуг, негромкие голоса, скрип половиц под чьими-то торопливыми ногами. Самарин шел рядом, не торопя, но и не замедляясь. Так мы миновали несколько поворотов, и перед нами распахнулись высокие двери Белого зала. Внутри горели свечи, паркет отсвечивал тусклым золотом, вдоль стен стояли кресла, у дальнего окна накрывали стол. Гости еще не подошли, но зал уже был готов.

Самарин остановился на пороге и обвел пространство цепким взглядом. Я встал рядом. Впереди было несколько часов, за которые мне предстояло не выдать ни одной лишней мысли — ни о Саше, ни о поручении, ни о тех, кто скоро заполнит этот зал.

* * *

Отто фон Бисмарк прибыл в Михайловский дворец, когда салон уже наполнился, но еще не достиг той тесноты, при которой трудно расслышать собеседника. Он вошел не торопясь, окинул Белый зал спокойным взглядом человека, привыкшего разделять лица на важные и второстепенные, и сразу двинулся к хозяйке.

Елена Павловна встретила его с той особой любезностью, какую дипломат подобного ранга мог оценить именно как вежливость, а не проявление чувств. Они обменялись несколькими фразами — о Петербурге, о вечере, ни к чему не обязывающими, и мужчина, поклонившись, отступил в зал.

Винокурова он заметил почти сразу. Юноша стоял у окна, чуть в стороне от кружка чиновников, о чем-то негромко беседовавших между собой, и держался так, будто бы его не касалась ни музыка, ни любопытство, с которым его то и дело оглядывали, ни прекрасные дамы, кидающие на него изредка свои заинтересованные взгляды. Бисмарк не стал подходить. Он уже знал: в салоне нужно смотреть, слушать и давать событиям сложиться самим. Хотя сам факт нахождения