Сын помещика 14 - Никита Васильевич Семин

фарфоровой чашки. Утро за стеклом стояло серое, безветренное; над Невой висел мутный декабрьский туман, и свет вливался в кабинет ровно, без резких теней. Прусский посланник давно привык не придавать значения петербургской зиме, но сегодня он смотрел на нее дольше обычного. Мысли его все еще были заняты вчерашним вечером.

Он побывал в Мраморном дворце. Присутствие там русского императора — вот что стало настоящим поводом для поездки. Бисмарк редко утруждал себя просмотром выступлений, о которых ходили лишь смутные разговоры в гостиных, но пренебрегать событием, где вот-вот мог появиться Александр, было бы нерасчетливо.

Бисмарк отхлебнул кофе и поставил чашку на блюдце. Он не считал, что потратил вечер впустую. Напротив, теперь у него в руках была важная информация, какую редко можно добыть из официальных отчетов. Запрос на патриотические песни в России, как он убедился вчера, существовал не только в армейских низах и не только в провинции. Он прозвучал в зале, где сидел император, и это означало, что идея воспевать славу русского оружия получила высочайшее одобрение. Мотив песен был прост, слова запоминались быстро, а значит, им недолго останется кружить по светским салонам. Вырвутся за их пределы — а для этого есть все шансы — и лягут на народную память, как зерно в подготовленную почву.

Бисмарк поднялся, прошелся по кабинету, остановился у камина. Огонь горел слабо, но комната и без того была теплой. Мужчина сцепил за спиной руки и смотрел на пламя, продолжая мысленно рассуждать.

Такой певец, как вчера, мог сослужить России не хуже целого газетного департамента. Пока он пел перед господами, господа аплодировали. Стоит тем же песням зазвучать в трактире, на ярмарке, в казарме — и появятся ростки реваншизма, которых сейчас, после Крымской войны, в русском обществе на удивление мало. Или, вернее, они слишком разрозненны, слишком растерянны, чтобы считаться силой. Простой мотив, цепкий припев, знакомый сюжет о победах — этого бывает довольно, чтобы разрозненные чувства стали общим настроением.

«Сегодня это хорошо для Пруссии, — подумал Отто фон Бисмарк. — Ослабленная Россия, которая все еще зализывает раны, опасности не представляет. Зато нужна нам против Австрии в горизонте двух-трех лет. Но через десять-двадцать лет, если эти песни пустят корни, если они станут голосом молодого поколения, все может обратиться против германских интересов».

Он вернулся к столу и взял чашку, но кофе уже остыл. Сделав глоток, поморщился и отставил ее.

Мысль перешла к другому, более тревожному обстоятельству. После выступления император позвал солиста к себе. Юноша ушел за государем и в зал к гостям уже не вернулся. А ведь Бисмарк видел, сколько людей желало поговорить с певцом. И пока его ждали, мужчина успел узнать отношение гостей Константина Николаевича к услышанному творчеству, да и о самом юноше кое-что узнать, пусть и крайне мало. Здесь больше всего информации дали члены его труппы, которые никуда не делись. И вот их никто на разговор не вызывал, что значило — речь у императора с юношей идет не о песнях. Что интриговало безмерно.

А утром Бисмарку шепнули: приватный разговор с императором не стал последним в тот вечер. Певец затем долго беседовал с великой княгиней Еленой Павловной. О чем — можно было только догадываться, но сам факт такой беседы выводил юношу за рамки обычного баловня салонов. Император не беседует с залетным тенором ради вежливости, и Елена Павловна не тратит вечер на человека, чья ценность ограничивается приятным голосом.

За этим стоит нечто большее. Возможно, игра, о которой Бисмарку еще не доложили. Возможно, новый инструмент при дворе — молодой, гибкий, умеющий управлять настроением зала. Такие люди быстро поднимаются к тем, кто принимает решения.

Мужчина прошелся к окну и, достав часы, взглянул на циферблат. Приглашение в салон Елены Павловны для дипломата его уровня — не трудность. Одно слово, короткая записка — и к вечеру место среди гостей будет обеспечено. Великая княгиня не откажет прусскому посланнику. Оставалось решить, стоит ли ехать?.., но он уже понимал, что стоит.

Салон давал возможность посмотреть на юношу в неформальной обстановке, когда лицо не скрыто за сценической маской, а разговоры не ограничены протоколом. Там видно, как человек держится среди чужих, что говорит, на кого смотрит, как откликается на вопросы. Иногда одного вечера в салоне бывает довольно, чтобы понять, с чем имеешь дело. И с кем юноша сам будет вести дела и речи, что тоже весьма ценно.

Бисмарк остановился у стола, оперся ладонями о его край и посмотрел на разложенные бумаги, но не видел их. Он прикидывал.

Если певец не явится, это будет означать, что вчерашний успех — лишь счастливый случай, а интерес к нему при дворе не так велик, как показалось. Тогда оценку прошедшему вечеру придется пересмотреть, а ночные размышления сдать в архив, как донесение, не подтвердившееся фактами. Если же юноша появится, если будет держаться свободно, если Елена Павловна окажет ему то же внимание, что и вчера… значит, быстрое возвышение не было случайным.

Бисмарк выпрямился и позвонил в колокольчик, вызвав слугу. Собираться еще рано, но нужно распорядиться заранее: написать короткое письмо в Михайловский дворец, намекнуть секретарю великой княгини, что прусский посланник будет рад провести вечер среди гостей. Это не просьба, а почти протокольная любезность, и отказа не будет. Когда решение принято, Отто фон Бисмарк действовал без сомнений.

* * *

Петербург. Особняк на Английской набережной

Всего в полста метрах от дома, где жил прусский посланник, находилась резиденция Великобритании. Собственного особняка у английского представителя британской миссии не имелось, для этого традиционно использовался съемный дом в престижном месте. И в нем сэр Джон Файнс Твислтон Крэмптон был озабочен схожими мыслями, что и его коллега.

Он выслушивал доклад, не прерывая. Мужчина стоял спиной к окну, из которого сочился тусклый петербургский день, и медленно крутил в пальцах костяной нож для бумаги. Доверенный человек, которого он много лет держал при себе именно ради таких утренних сведений, говорил негромко, размеренно, но каждое слово звучало, как выложенная карта на стол.

Вчера в Мраморном дворце пели. Не романс, не заезжую итальянскую арию, а песню, от которой, по словам очевидцев, в зале сделалась тишина, а после — взрыв. Взрыв, какого светские гостиные не слышали давно. Публика поднялась, дамы аплодировали, а офицеры переглядывались с выражением гордого воодушевления. Хуже всего, что это воодушевление не миновало и высших сановников.

Сэр Крэмптон положил нож на край стола. Сам он вчера не