Сын помещика 14 - Никита Васильевич Семин

тоже говорила о том, что может повредить моему положению. И да, в чем-то она была права: моя репутация сейчас — это струна, натянутая между императорским кабинетом и салоном Елены Павловны, и лишний узелок на этой струне мог ее порвать. Но Анна уходила, когда все уже случилось. Когда уже был случай с Милашиным, опираясь на который она решила, что является помехой. Когда страх не от возможности, а от конкретного события довлел над ней. А здесь — ничего еще не произошло. Александра только призналась. Завтра — салон, послезавтра — чей-нибудь чужой язык, но сегодня, в этой комнате, у камина, еще можно было что-то решить.

А главное — на руках у нее была Софья.

Маленькая, серьезная и временами смешная девочка. Александра отвечала не только за себя. Она не могла просто взять и уйти — потому что за ней шел ребенок. И если я сейчас кивну, соглашусь с ее решением, я, по сути, вытолкну за дверь их обеих. В декабрьский Петербург, без денег, без имени, без защиты. Хотя денег-то я могу и дать, но они будут лишь временным подспорьем.

Она не справится — я видел это по ее лицу. Не потому, что слабая, а потому, что уже пробовала и почти утонула. Я слышал их разговор с Настей через стенку, когда она только пришла в наш дом. И сейчас наша квартира была для нее не прихотью, а соломинкой, за которую она держалась обеими руками. И я должен был эту соломинку убрать? Из-за сословных предрассудков, которых у меня отродясь не водилось?

Я вспомнил слова тети и ее мужа. О том, что их дочь вышла по любви за простолюдина, и им пришлось вычеркнуть ее за это из рода. Для них она умерла. И тогда я принял это, так как не видел Александру и ее дочь, да и был безгранично далек от своей кузины. Во всех смыслах. Но сейчас, когда она стоит передо мной… Я не видел в ее поступке ничего дурного. Как говорится — «любовь зла». И если моя кузина нашла счастье с человеком не своего круга — что ж, значит, у этого человека было то, чего не нашлось у десятка титулованных женихов.

Я не вижу причин прогонять Александру, но как быть с салоном?

Завтра Елена Павловна ждала нас троих. Если не брать с собой Александру, то и Настя будет вынуждена остаться дома. А ведь я сам, вот этими руками, выстраивал в уме великой княгини цепочку: сначала приходил в ее салон с двумя сестрами, но потом одна из них ушла, и я пообещал прийти с невестой и ее компаньонкой. Перекраивать наш состав на ходу? Великая княгиня — женщина ума острого и любопытства неуемного. Она не удовлетворится общими фразами. Почему Роман Сергеевич сначала заявил, что будет с двумя дамами, а потом пришел один? Почему сестра невесты уехала так внезапно? Что за компаньонка такая, которую то обещают, то не приводят? Она спросит — не из злого умысла, а из чисто женского, великокняжеского интереса к чужой жизни. И тогда мне придется либо врать, либо уходить от ответа, либо говорить правду. Убедительно соврать я не смогу. Уходить от ответа перед Еленой Павловной — все равно, что играть в шахматы с гроссмейстером, имея за душой только знание, как ходит пешка. Успел убедиться при первой нашей встрече. А правда означала вытащить на свет прошлое Александры — со всеми непредсказуемыми последствиями.

Но все же это не было поводом прогонять ее прямо сейчас. Проблема — да. Препятствие. Но не причина для подлости.

Я посмотрел на Настю. Она стояла у моего кресла, все еще не убрав руку с моего плеча, и в ее глазах читалось не осуждение, а растерянность пополам с состраданием. Она узнала правду только что, как и я, и еще не успела понять, как к ней относиться. Но я знал Настю: ее первым порывом было не судить, а пожалеть.

Александра ждала. Молчание затянулось, но я не мог заговорить сразу — мне нужно было додумать. Я еще не знал, что делать. Знал только, чего делать не стану.

Поднявшись с кресла, я подошел к ней — не вплотную, чтобы не давить, но достаточно близко, чтобы она видела: я не отстраняюсь.

— Александра, — сказал я и сам заметил, что голос прозвучал мягче, чем я ожидал. — От меня вы можете не ждать подлости. Я не прогоню вас из дома за то, что вы полюбили человека ниже по званию, и уж точно не стану попрекать прошлым, о котором вы рассказали сейчас, а не раньше, — я помедлил, подбирая слова. — Да, ситуация непростая. Мне нужно подумать — спокойно, без горячки. Как быть дальше, что говорить завтра, как нам всем не наломать дров. Но пока я думаю, вы с Софьей остаетесь здесь. Это не обсуждается.

Александра часто заморгала. Ресницы у нее были светлые, почти прозрачные, и я вдруг заметил, как сильно она за этот вечер осунулась.

— Идите к себе, — добавил я. — Софья, наверное, уже спит. Утро вечера мудренее.

Она кивнула — все еще молча, но в этом молчании уже не было того стального напряжения, с каким она стояла минуту назад. Что-то отпустило.

Александра вышла. В коридоре прошелестели ее шаги, потом хлопнула дальняя дверь, и в доме снова стало тихо.

Я опустился обратно в кресло и уставился в камин. Полено, которое трещало еще недавно, уже развалилось на угли; они дышали ровным оранжевым жаром, и в этом дыхании было что-то гипнотическое.

Настя молча села рядом — не с вопросами, не с упреками, просто села, положив руки на колени. Я взял одну ее ладонь в свою, и мы какое-то время сидели так, глядя в огонь.

— Ты правильно сказал, — произнесла она наконец. — Ей нельзя уходить.

— Я знаю, — отозвался я. — Но и оставить все как есть — тоже нельзя.

Завтрашний салон вставал передо мной во всей отчетливости. Приду один, и Елена Павловна заметит. Спросит. И в этот момент мне придется либо выдать Александру с головой, либо сплести такую ложь, которая не порвется через день.

Я знал, что делать с проектом, который ждет меня через полтора месяца. Я знал, о чем поговорить с Самариным завтра, и понимал, как выстроить разговор с императором, если он даст мне еще одну аудиенцию. Но как уберечь кузину — и