Сын помещика 14 - Никита Васильевич Семин

Я выдохнул — кажется, впервые за последние несколько минут.

— Благодарю.

— Не стоит. Мне нравятся такие истории: девушка, которая не желает сидеть за пяльцами, а берется за ремесло. Это освежает.

Потом она откинулась в кресле и дала понять, что тема исчерпана. Однако у меня еще было о чем с ней поговорить. Поэтому я поспешил вставить слово до того, как мне недвусмысленно укажут на дверь:

— Есть еще одно дело, которое в полной мере в одиночку я не потяну. Я хотел бы поговорить о двигателе нового типа.

— О двигателе? — удивилась княгиня. — Что ж, рассказывайте…

— Представьте: компактный двигатель, работающий на жидком топливе. Его можно ставить почти куда угодно: на экипажи, на лодки, на станки. Это как паровая машина, только гораздо меньше, легче и проще в обслуживании. Один такой двигатель, запущенный в серию, способен изменить все — и транспорт, и производство, и армию. Это не прожект, это… новое слово в технике, которое изменит мир.

Я замолчал. Елена Павловна слушала внимательно, но выражение ее лица мне не нравилось — оно было слишком спокойным, почти равнодушным. Я уже видел подобное — так Елена Павловна скрывала свое раздражение.

— Вы не хуже меня помните, что сказал вам император, — произнесла она, и каждое слово было произнесено веско, чтобы я точно все расслышал правильно. — Не распыляться.

— Я помню…

— И тем не менее думаете о каком-то двигателе?

— Я не сам строю двигатель, — я позволил себе чуть более резкий тон, чем обычно, но сейчас это было оправданно: я защищал не просто идею, а то, что считал жизненно важным. — Это делает инженер — Виталий Степанович Костович. Я лишь подал ему идею и контролирую, чтобы все шло в верном направлении. Это разные вещи — разрабатывать самому и направлять разработку. Думаю, вы понимаете это лучше меня.

Княгиня молчала. Она смотрела на меня долгим, изучающим взглядом, и я не отводил глаз. Пауза затягивалась, но я не спешил ее нарушать — знал, что сейчас она взвешивает мои слова и решает, стоит ли этот аргумент того, чтобы отступить от прямого указания императора.

— Допустим, — сказала она наконец. — Подать идею, не тратя на нее все силы, в этом есть смысл. Государь велел вам не распыляться на другие дела в ущерб проекту. Но если двигатель не мешает основной работе… — она сделала жест ладонью, словно отпуская что-то на волю, — такое положение дел я приму. И даже, пожалуй, пойму.

Я почувствовал, как отпускает внутренняя пружина. Елена Павловна, заметив это, чуть усмехнулась.

— Не расслабляйтесь раньше времени. Когда двигатель будет готов — покажете мне. Тогда и подумаем о практическом применении. Вы упомянули промышленный выпуск — это серьезный шаг. Требующий средств, связей и разрешений. Но это разговор будущий. Пока — работайте. И над проектом, и над двигателем. Я буду ждать.

— Вы увидите, — сказал я. — Двигатель заработает.

— Не сомневаюсь, — ответила она и вдруг добавила почти тепло: — Вижу, вы из тех, кто заставляет вещи работать, Роман. Но помните: заставить вещь работать и пустить ее в широкое применение — разные умения. Первое у вас, кажется, получается. Второму еще предстоит научиться.

Она поднялась — на этот раз не плавно и величественно, а почти по-деловому, давая понять, что разговор окончен. На этот раз уж точно.

— До четверга, Роман. Жду вас с дамами.

Я поклонился. Елена Павловна вышла, и ее шаги стихли в коридоре.

А я еще минуту стоял у кресла, глядя на серый декабрьский двор за окном и ощущая, как внутри — впервые за день — что-то похожее на спокойную, расчетливую уверенность заполняет пространство, которое до того занимала одна лишь тревога.

Глава 7

22 декабря 1859 года

Доходный дом, где живет Роман

Когда Настя проводила Романа, в доме сразу стало тихо — так часто бывает после отъезда важного человека. Она постояла у окна, прислушиваясь к удаляющемуся стуку копыт, потом поправила скатерть на столе — хотя та лежала ровно — и переставила вазочку с сухоцветом с подоконника на комод.

— Анастасия, — окликнула ее Александра от двери. Софья держалась за материнскую юбку и смотрела большими серьезными глазами. — Может, пройдемся? Погода ясная, а сидеть в четырех стенах — только себя изводить.

Настя обернулась. Александра стояла у порога, уже в салопе, и в ее голосе слышалась не просьба, а мягкое, почти сестринское участие.

— Да, наверное, ты права, — согласилась девушка. — Пойдем.

Они вышли втроем. Софья шагала между ними, то и дело поднимая голову, чтобы рассмотреть верхушки голых лип вдоль набережной. Небо над Невой стояло низкое, серое, но безветренное — редкий для декабря петербургский день, когда можно пройтись, не кутаясь до самых глаз.

Александра некоторое время молчала, потом заговорила — невзначай, будто вспомнила:

— Ты говорила, Роман Сергеевич должен был петь перед важными людьми. Перед адмиралом, кажется?

— Да, — Настя оживилась, почувствовав возможность хоть как-то заполнить тревожную пустоту внутри разговором о женихе. — Контр-адмирал Краббе был очень впечатлен, когда услышал песню Романа в Царицыне. Сказал, что у него талант особого рода — не просто голос, а умение задеть за живое. Потому мы и отправились в Петербург. Николай Карлович был уверен, что и его начальнику песня придется по вкусу. И не прогадал. Представляешь, его позвали к Великому князю Константину Николаевичу! И тому песни так понравились, что сегодня Роман поет перед самим императором.

Александра сбилась с шага. На мгновение лицо ее застыло — не от восхищения, а от чего-то более сложного, что мелькнуло в глубине глаз и тут же исчезло.

— Перед Его Императорским Величием? — переспросила она тихо.

— Да! — в голосе Насти прорвалась гордость, которую она сдерживала с самого утра. — Его Величество сам пожелал услышать песни Романа. Это… это огромная честь. Я так волнуюсь за него, просто места себе не нахожу. Потому и не могла дома усидеть.

Александра не ответила. Она шла, опустив голову, и Настя не сразу заметила, как изменилось выражение ее лица — оно стало замкнутым, словно ставни на окне захлопнулись.

—