Сын помещика 14 - Никита Васильевич Семин

Роман Сергеевич, вы верите в то, что написали? Вот в это? — неожиданно постучал император пальцем по папке. — Верите, что это сработает? Не на бумаге — в жизни. С нашими помещиками, с нашими крестьянами, с нашей вечной русской нерасторопностью и воровством на местах.

Вопрос прозвучал так, будто он спрашивал не только меня.

Я помедлил. Ответ — не тот, которого ждут от почтительного просителя — уже складывался во рту, и я знал: если скажу его, назад дороги не будет. Но и молоть дипломатическую воду было бы хуже.

— Верю, государь. Но с оговоркой.

— С какой же?

— Любая реформа — это не бумага. Это люди. Если на местах ее будут проводить те же чиновники, что сейчас берут взятки за рекрутские квитанции — ничего не выйдет. Ни с этим проектом, ни с любым другим. А если подобрать честных, заинтересованных — из молодых, из тех, кто еще не успел погрязнуть — то шанс есть. Небольшой, но есть.

Император смотрел на меня долго. Потом перевел взгляд на папку, открыл ее — не читая, просто глядя на первую страницу, и закрыл снова. Кажется, сейчас определится — не слишком ли много я себе позволил, обвиняя нынешних бюрократов почти всем скопом в мздоимстве, или…

Глава 6

22 декабря 1859 года

Петербург. Мраморный дворец

— Вы слишком резки, Роман Сергеевич, — произнес Александр Второй, когда молчание затянулось, и я успел подумать, что из-за своего резкого высказывания вызвал гнев императора.

Его голос не стал холоднее, но в нем появилась та особая нота — спокойная, почти усталая — какая бывает у человека, который говорит не для протокола, а всерьез. Он смотрел на меня уже не как на автора любопытного проекта — как на юнца, которого стоит предостеречь.

— Вы сейчас огульно обвинили целое сословие. Чиновников, которые ведут дела в губерниях, в уездах, в министерствах. И обвинили при мне. Только что. В лицо — нет, не им, но мне, и это почти одно и то же, — он выдержал паузу ровно настолько, чтобы слова улеглись, а по моей спине пробежали мурашки осознания высказанных слов. — А вы знаете, сколько среди них тех, кто тянет лямку честно? Без взяток, без столичной родни, на одном жалованье? Тех, кто годами не видит семьи, потому что губернатор гоняет с ревизией в пятый уезд за лето?

Кто там говорит, что можно правителю, и даже нужно, в лицо высказывать правду и только ее? Сами попробуйте! Это гораздо тяжелее, чем кажется со стороны. Особенно, когда слышишь реакцию на свои слова. Вот как сейчас.

Я молчал. Возражать сейчас было самым глупым поступком, который только можно совершить. Уже хорошо, что император взялся лично объяснять мне всю неправоту сказанных слов, а не прогнал прочь.

— Вы мне нравитесь, Роман Сергеевич, — вдруг заявил он, и в голосе его не было лести, — именно своей прямотой. Но именно она вас и погубит, если вы не научитесь ее дозировать. Вы сегодня сказали при мне то, что думаете. Завтра скажете при ком-то еще. Послезавтра — в гостиной, где вас услышит секретарь того самого чиновника, которого вы не назвали, но все поймут. И у вас появится враг. Не один — десяток. Они не будут вызывать вас на дуэль, они будут гадить исподтишка. Ваш проект затеряют в комитетах. Ваше имя обольют грязью. А вы даже не поймете — откуда ветер.

Он замолчал. Я чувствовал, как кровь приливает к щекам — не от обиды, от того, что меня отчитали как мальчишку, которым я здесь и являюсь. А ведь я намеренно сказал все прямо, что думаю. Считал, что так заинтересую государя, и в принципе мой расчет оказался верен. Так и получилось. Вот только император посчитал, будто я и с другими буду столь же прямолинеен, чего я делать конечно не собирался. Вот и выгляжу сейчас как глупый юнец в его глазах. К счастью, «глупый» лишь в жизненном плане, а не по уму.

— Я не говорю вам: молчите, — добавил император чуть мягче. — Я говорю: думайте, с кем и где. Не все чиновники — казнокрады. Не все противники реформы — дураки. Мир устроен сложнее, чем песня в трех куплетах.

Вот последняя фраза задела. Естественно я понимаю то, о чем сказал император, и четко различаю творчество и реальную жизнь. Но показывать это не нужно. Раз уж так сложилось, что в глазах Александра Второго я выгляжу как юнец со взором горящим, но не обделенный талантом, и он даже решил потратить свое время на то, чтобы озвучить прописные истины, то надо поблагодарить его за это. Даже хорошо, что такое впечатление создалось у императора — от юнца спрос меньше, чем от умудренного опытом старца.

— Я услышал, государь, — сказал я. — Благодарю.

Он кивнул и перевел взгляд на папку.

— Хорошо. Тогда о деле. Ваш набросок сырой — вы сами это знаете. Но зерно в нем есть. И я готов ждать. Срок менять не будем — полтора месяца. К середине февраля я хочу видеть законченный проект. С расчетами. С источниками финансирования — хоть приблизительными, но не с потолка. С проработкой хотя бы по той губернии, с которой вы начали работать, чтобы можно было прикинуть, как это ляжет на реальную почву. Успеете — хорошо. Не успеете… — он развел руками. — Я не ставлю ультиматумов. Но вы должны понимать: у меня ворох таких проектов, и половина их авторов через месяц исчезает, остыв. Я хочу посмотреть, из какого теста слеплены вы.

Я поднялся. Ноги держали, голос не дрожал.

— Я вас не подведу, государь.

Только что инициатива Елены Павловны вышла на совсем иной уровень. И это еще до завершения моей работы! Тяжесть ответственности придавила плечи.

— Не меня, — тем временем поправил меня император, снова берясь за папку. — Себя не подведите. Вы свободны, — сказал он, давая понять, что аудиенция завершена.

Я поклонился и двинулся к двери. Сердце колотилось где-то у горла от осознания перспектив и ответственности от только что прошедшего разговора, но я заставлял себя идти ровно, не быстро и не медленно.

— Роман Сергеевич, — окликнула меня Елена Павловна.

Я обернулся. Она все так же сидела в кресле, но теперь подалась чуть вперед, и в голосе ее сквозила не просьба — приказ,