Сын помещика 14 - Никита Васильевич Семин

И точно. Слуга возник бесшумно — материализовался у моего локтя, как и полагается дворцовому лакею.

— Господин Винокуров, вас ожидают.

Моряк осекся на полуслове. Остальные переглянулись. По лицам пробежало понимание — быстрое, как искра. Слуга прервал разговор по приказу, который не обсуждается. А такой в этих стенах может отдать лишь один человек — император.

Никто не возмутился. Все расступились.

Я кивнул гвардейцу, извинился короткой фразой и пошел за слугой.

Коридоры Мраморного дворца были длинны, и пока мы шли, я перебирал в уме то, о чем стоило бы сказать императору. И то, о чем говорить не стоило точно.

Первое, что пришло в голову — двигатель, над которым сейчас работает Костович. Чертежи у нас есть, скоро будет прототип. Такой двигатель создаст настоящую революцию в мире, уж я то знаю. Он будет использоваться повсеместно: в механике, в транспорте, в промышленности. Но я понимал и другое: проект еще сырой. Не сочтет ли Его Величество меня очередным прожектером? Получить такую репутацию в глазах императора не хотелось. А двигатель, поданный недоработанным, может вызвать не интерес, а раздражение. Нет, об этом пока стоит молчать. Молчать до тех пор, пока не доведу до ума. Или хотя бы до первого рабочего образца. Про самобеглую коляску или телефон в этом случае и вспоминать не стоит. Там все еще зыбче. Да, идея есть, но и только. Но без двигателя она — не более чем рисунок на бумаге. Тут даже чертежей не имеется. Кстати, за телефон я и не брался. Надо Шпаковскому написать, чтобы пришел для разговора. Значит, и эта тема уходит пока в тень.

Второе, о чем я вспомнил — железная дорога. С Фаррухом. Вот это другое дело. О чем меня просил перс? О создании компании в обход официального МИДа. Но при этом он упоминал, что наш государь знает об этом начинании и дает ему зеленый свет.

«Но не будет его поддерживать сам», — тут же одернул я себя.

Ну конечно! Это ведь та самая политика, в которую я никогда не хотел особо лезть. Свое «добро» император может и дал, но если сам начнет все организовывать, то гарантированно рассорится с шахом Персии. И смысл ему тогда нас поддерживать? Нет, эта тема тоже получается под запретом. Вот с Еленой Павловной поговорить и спросить — есть ли у нее знакомые дельцы, не работающие с нашим МИДом и персами, но желающие пробраться на зарубежный рынок, стоит. Так что и эта тема «в топку».

Третье: мои патенты. Унитаз. Канцелярские мелочи. Мебель-трансформер. Я мысленно поморщился. Нет. Даже не упоминать. Во-первых, это не тот разговор. Во-вторых, императору, который думает о флоте, реформах, о крестьянском вопросе, я буду рассказывать о складных стульях? Это глупо. И мелко. Патенты — мое дело, мое обеспечение, и лезть с ними к государю — значит, выставить себя торгашом. Не нужно. И выходит, что остается лишь две темы: только что исполненные мной песни и, возможно, проект крестьянской реформы, который мне поручила Ее Высочество. Что интересно — император ведь ушел вместе с ней. Потому мне надо быть готовым к его вопросам именно на эти темы.

Пока я размышлял, слуга уже довел меня до кабинета, за дверью которого меня ждали.

Дверь отворилась бесшумно — слуга посторонился, пропуская меня внутрь, и так же бесшумно исчез за спиной. Я переступил порог.

Кабинет был невелик — рабочий уголок, обжитый и по-своему уютный. У стены — книжный шкаф темного дерева, на полках теснятся корешки в кожаных переплетах. В углу, у окна — камин, в котором лениво потрескивали дрова. Тяжелые портьеры задернуты неплотно, и сквозь щель пробивался тусклый декабрьский свет — серый, точно разбавленный водой.

Император сидел за столом. Массивным, дубовым, заваленным бумагами — но я сразу заметил: поверх прочих, сдвинутых в сторону, перед ним лежала одна-единственная папка. Тонкая, без гербовых тиснений, перевязанная простым шнурком. Я узнал ее мгновенно. Мои наброски. Те самые, что я делал еще в кабинете Елены Павловны, бок о бок с Юрием Самариным, когда она только дала мне поручение. Все это сейчас лежало перед императором.

«Не ошибся с темой», — пронеслось в моей голове.

Елена Павловна сидела справа, в глубоком кресле у камина. Выпрямив спину, сложив руки на коленях — ни тени фамильярности, ни намека на то, что она является родственницей императора. Сдержанна, собрана, вся — внимание. При моем появлении она чуть повела бровью — единственное движение, которое могло сойти за приветствие.

Я остановился в трех шагах от порога и склонил голову ровно настолько, насколько требовал этикет:

— Ваше Императорское Величество.

Титул Елены Павловны я добавил следом, но чуть короче — она лишь кивнула в ответ.

Император поднял на меня глаза. Спокойные, светлые, с тем особым прищуром, какой бывает у людей, привыкших слушать доклады подолгу и от многих. Он не рассматривал меня — он меня читал. Так читают страницу: быстро, без лишних эмоций, но цепко. Пауза вышла короткой, но весомой.

— Здравствуйте, Роман Сергеевич, — произнес он наконец. Голос у него оказался ниже, чем я ожидал. Глубже. — Без чинов и протокола. Просто «государь». Садитесь.

Он указал на стул напротив стола. Не тот, что стоял у стены — жесткий, для просителей — а придвинутый ближе, обитый темно-зеленым сукном. Я сел. Спина сама держалась прямо — сработала привычка тела Романа, вбитая ему еще в гимназии. А я уж думал, что все от него перенял и ничего от прошлого владельца не осталось.

Александр Второй не стал тратить время на предисловия. Он положил ладонь на папку и слегка подтолкнул ее вперед.

— Я ознакомился с вашим проектом. Елена Павловна настаивала, что он меня заинтересует. И я, признаться, перечитал дважды, — он сделал паузу и добавил без улыбки, но и без холода: — Это необычная работа для юноши ваших лет.

Я молчал. Вопрос еще не прозвучал, и влезать с пояснениями раньше времени было бы ошибкой.

— Мне интересно, — продолжил император, — как вы пришли к этой мысли. Не просто освободить крестьян с землей, не просто выкупить их у помещиков — это обсуждается в комитетах уже второй год, хотя и без толку. Но вы идете дальше. Вы предлагаете