Сын помещика 14 - Никита Васильевич Семин

Бисмарк. Тот самый Бисмарк — железный канцлер, объединитель Германии, человек, которого в моей прошлой жизни школьные учебники рисовали мрачным и несгибаемым. Я помнил о нем мало, обрывками: канцлер, жесткий политик, война с Францией, союз трех императоров. Но среди этих обрывков было одно, что сейчас не давало мне отвести взгляд: учитель истории в моей прошлой жизни говорил, что Бисмарк никогда не хотел войны с Россией. Тогда, в той жизни, это показалось мне странным, потому что я привык считать, будто каждый крупный европейский политик только и думает, как бы воевать с Россией, превратить ее в колонию или хотя бы не дать ей подняться.

Теперь этот человек стоял передо мной — живой, вежливый, с цепким взглядом — и я впервые увидел, как плохо мои старые представления ложатся на реальность.

— Роман Сергеевич Винокуров, — ответил я, справившись с голосом. — Сын помещика. Рад знакомству.

Бисмарк чуть склонил голову. Вблизи он был крупнее, чем казался со стороны: широкие плечи, спокойные руки, лицо, на котором вежливость не выглядела ни теплой, ни фальшивой. Он смотрел на меня внимательно, но без давления, и это почему-то настораживало сильнее, чем если бы он начал расспрашивать.

— Слышали обо мне? — спросил он вдруг.

Вопрос прозвучал почти небрежно, но я понял: именно сейчас он решает, с кем имеет дело.

— Слышал, но скудно, — ответил я осторожно. — Говорили, что вы представляете здесь Пруссию. Более подробно, признаться, не доводилось. Я человек не столичный.

— И что же привело вас в Петербург? — Бисмарк взял с подноса проходившего лакея бокал, но пить не стал, а держал его так, словно тот был частью разговора.

— Приглашение адмирала Краббе, — сказал я часть правды. — Меня попросили выступить перед офицерами флота.

— Я был на вашем выступлении вчера, — вдруг признался он. — Ваша музыка… очень необычна. Но при этом мимо нее нельзя просто пройти мимо. Она цепляет, — сделал он мне комплимент.

— Благодарю, — что ответить еще я не знал, да пока моего ответа и не требовалось.

Что тут же подтвердилось, когда мужчина перевел разговор на другое.

— И чем собираетесь заняться после столицы?

Вопрос был с подвохом, но я уже не раз слышал его за вечер, потому ответил не задумываясь, как и остальным. Врать я не видел смысла, но ведь можно раскрывать не всю правду, а лишь часть? Вот такую правду, урезанную до безопасных пределов, я и поведал ему:

— Вернусь в имение. Отец ведет хозяйство, а со временем оно перейдет ко мне. Хочу, чтобы к тому дню это было не просто поместье, а крепкое дело — земля, люди, доход.

Бисмарк выслушал и одобрительно приподнял брови.

— Преемственность — редкая вещь, — заметил он. — Особенно когда сын не ждет наследства, а готовит себя к нему заранее. Многие молодые люди мечтают о Петербурге и чинах, а вы говорите о земле. Это вызывает уважение.

— Я не гонюсь за чинами, — ответил я. — Мне важнее, чтобы то, что я строю, стояло на своем фундаменте.

— Фундамент — хорошее слово, — кивнул Бисмарк. — На нем держатся и имения, и государства.

Он замолчал, и я почувствовал, что настала моя очередь спрашивать. Но спрашивать так, чтобы не выдать своего настоящего интереса.

— А вы, господин посланник? — спросил я. — Что ищете в Петербурге?

Бисмарк усмехнулся одними уголками губ.

— Я ищу точки соприкосновения между нашими державами. России и Пруссии. Дела у нас разные, но дорога часто одна. Мне хочется, чтобы мы шли по ней не навстречу войне, а мимо нее.

Я кивнул, стараясь не показать, как сильно меня задели эти слова. В прошлой жизни я примерно знал, чем закончилась его политика, но сейчас передо мной стоял человек, который говорил о войне с Россией как о том, чего следует избегать. И я ему верил — не потому, что он был добр, а потому, что это совпадало с тем, что я знал о нем из истории.

— Тогда у нас есть общая тема для разговора, — сказал я. — Я тоже не хочу войны.

Бисмарк посмотрел на меня с интересом, словно взвешивая, насколько серьезно стоит относиться к словам певца.

— Запомню, — ответил он.

Мы поговорили еще немного — о зиме, о флоте, о том, что Петербург хорош издалека, но тяжел вблизи. За этими пустяками шел другой разговор: мы приглядывались друг к другу, проверяли, где собеседник откроется, а где уйдет в сторону. Бисмарк умел слушать так, что невольно начинаешь говорить больше, чем собирался, и я несколько раз ловил себя на этом. Он же о себе говорил до обидного мало — только то, что касалось службы и долга перед своей страной.

Расстались мы у колонны, возле которой начался разговор. Бисмарк поклонился первым, коротко и сухо.

— Надеюсь, мы еще увидимся, — сказал он.

— Взаимно, — ответил я.

Когда он отошел, я перевел дух и только теперь заметил, что до сих пор держу в руке полный бокал, к которому так и не притронулся. Вечер продолжался, вокруг гудели голоса, но я еще с минуту стоял, глядя в спину прусского посланника, и думал о том, что знакомство с будущим канцлером Германии может оказаться для меня не менее важным, чем все, ради чего я приехал в Петербург.

* * *

Петербург. Доходный дом, где живет Роман

Утром двадцать четвертого декабря я проснулся в прекрасном настроении. Вчерашний вечер у Елены Павловны завершился лучше, чем я ожидал: великая княгиня не гневалась, Александра оставалась под нашим кровом, и вопрос о ее месте в доме мы решили пока не трогать. Но именно это «пока» сидело во мне занозой, которую не вытащили, а только прикрыли ладонью. Острую фазу возникших неприятностей мы прошли, но сама «проблема» никуда не делась.

В доме пахло хвоей. Запах тянулся из гостиной, еще до того как я отправился к завтраку — Настя с Александрой поднялись раньше меня и, судя по приглушенным голосам, уже возились с ветками и свечами. Я остановился на лестнице и прислушался. Говорили они не о Рождестве: до меня долетел обрывок — «…может, все-таки уехать…» — и тут же Настя оборвала Александру полушепотом. Я не разобрал слов, но тон понял сразу: опять о вчерашнем, опять о том, что место Александры в нашем доме держится на моем