Сын помещика 14 - Никита Васильевич Семин

— Тогда хочу написать новое, — перебил я офицера, вспомнив, что нечто подобное уже проводил в Царицыне, когда у меня был конфликт с Михайловым. — О том, что все наши разногласия улажены, претензий к господину Милашину больше не имею.

Офицер поднял на меня глаза. В них мелькнуло понимание: он не впервые видел человека, который пришёл забирать одно, а вместо этого оставляет другое.

— Изложите, — сказал он, пододвигая ко мне чистый лист и чернильницу.

Я сел за стол у окна. Перо само легло в руку, но я помедлил, подбирая слова. Чуть напряг память, и вскоре перо заскользило по бумаге. Писал я кратко: прошу прекратить преследование Ивана Сергеевича Милашина, претензий к нему не имею, обвинение снимаю, прошу считать прежнее заявление недействительным.

Перечитал. Поставил число и подпись. Дежурный офицер принял лист, пробежал глазами, сдул с него невидимую пылинку и приложил к делу.

— Вот теперь по-христиански, — сказал он негромко. — Прощать-то всегда спокойнее. Тем более — Рождество на носу. Господу такое точно по нраву будет.

Я промолчал. Нет смысла говорить этому набожному полицейскому, что прощение тут не причем, а все дело в нашей сделке с Милашиным.

На улицу вышел с лёгким чувством, будто снял с плеч мешок, о котором до того не подозревал. Дело закрыто, Милашин уезжает, и больше мы с ним, даст бог, не встретимся.

До дома было минут двадцать пешком. Тихона я не брал — тот возил Настю с Александрой до рынка, где они решили прикупить подарков. Это я уже со своей стороны о них позаботился, а вот девушки хотели тоже сделать ответный сюрприз.

Я шёл вдоль стен по обледенелому тротуару и думал, как быстро в этом городе решаются дела, если их не откладывать. Под ногами скрипел снег, изо рта шёл пар, где-то над крышами каркала ворона.

И тут я поскользнулся.

Левая нога ушла вперёд, я взмахнул руками и рухнул на бок, больно ударившись бедром о мостовую. В ту же секунду сбоку, в шаге от моей головы, что-то рухнуло с крыши — с таким грохотом, будто сбросили мешок с камнями.

Я обернулся.

На мостовой лежала сосулька. Даже не сосулька — ледяная глыба длиной с мою руку и толщиной с кулак. Она раскололась на куски, и самый большой осколок вонзился в снег ровно там, где мгновением раньше была моя голова.

Меня обдало жаром. Я сидел на мостовой и смотрел на осколки. Если бы не подошва, скользнувшая на обледенелой кочке, эта глыба проломила бы мне череп, как яичную скорлупу.

Поднялся я не сразу. Сначала осмотрел крышу.

Дом был старый, четырёхэтажный, с высоким карнизом. И вот что странно: на карнизе больше не висело ни одной сосульки. Весь край крыши был чист, будто по нему прошлись ломом. Первая мысль — откуда сосулька взялась зимой, а не весной, нашла свой ответ довольно быстро. Над крышей курился дымок из печных труб — те растапливали снег вокруг себя, оставляя на крышах черные проплешины, а вниз стекали капли, застывая по пути и образовывая те самые сосульки. Но смущало меня другое. На всех крышах в округе эти опасные для прохожих «сталактиты» были сбиты. Дворники в Петербурге не даром свой хлеб едят и сбивают сосульки целиком, а не выборочно. Если бы по крыше ходили с ломом, сбили бы и эту. Хотя халатность никто не отменял. Мало ли, может, ее было незаметно сверху или неудобно дотягиваться.

Как бы то ни было, мне просто «повезло», что она решила свалиться именно сейчас и именно мне на голову. Такое тоже бывает. Как хорошо, что я поскользнулся! Иначе бы…

От осознания, что мог умереть так банально и нелепо, внутри всё сжалось. Запоздалый испуг накрыл меня только теперь — задрожали руки, заколотилось сердце, под воротником стало мокро от пота. Я перекрестился, сам не заметив, что делаю, и пошёл домой быстрым шагом, то и дело поглядывая вверх. А то ведь не только сосулька может упасть, но и как в том анекдоте — из-за угла прилетит кирпич.

* * *

В окне четвертого этажа шевельнулась штора.

За ней стоял человек, которого уличный прохожий не заметил бы: тёмное пальто без блеска, худое бритое лицо, руки, сложенные за спиной. Он смотрел на Романа сквозь щель между шторой и рамой и не двигался.

Агент видел всё. Видел, как Винокуров поскользнулся на ровном месте, как ушла вперёд нога, как тело опрокинулось на бок. И видел, как глыба льда, которую он сам, подгадав момент, перестал удерживать хитро повязанной на сосульке бечевкой, рухнула в снег рядом с головой цели. Бечевка улетела следом, но мужчина не переживал за это. В общем крошеве ту и не видно совсем, а если бы все сложилось удачно, то ее должен был забрать стоящий на подстраховке подчиненный. Он же и должен был развести панику и позвать городовых, для придания всей ситуации последние штрихи несчастного случая. Но…

Мимо.

Руки за спиной мужчины сжались в кулаки. Верный сын Британии не выругался, только медленно выпустил воздух сквозь зубы — так, что стекло у самого лица на миг затуманилось.

Он подготовил этот удар сразу, как получил приказ. Самые частые маршруты Винокурова, когда он ходит пешком, были известны. Найти поблизости к доходнику, где живет цель, подходящий дом трудностей не составило. А там парочка умелых и ловких людей пробралась на крышу и прикрепила «снаряд» так, чтобы не привлекать ничье внимание. Да и кто смотрит наверх в обычной жизни? Ну а дальше оставалось лишь ждать. И лишь когда стало известно, что цель покинула дом, этот вариант «несчастного» случая из одного из подготовленных превратился в основной.

Мужчине казалось, что он всё рассчитал. Рост, шаг, скорость. Даже подстраховался, чтобы цель не решила нанять извозчика — нанятые ухари устроили затор на дороге, прекрасно видимый с выхода из полицейского участка. Все шло идеально… Пока Винокуров не поскользнулся.

Просто поскользнулся. На обледенелой кочке, которую агент не заметил, потому что сверху она сливалась с остальной мостовой. Случайность. Пустяк, из тех, что невозможно предусмотреть.

Лёд в итоге разбился о камни, а не пробил череп цели.

Мужчина проводил взглядом фигуру, которая быстро удалялась по тротуару, то и дело оглядываясь на крышу. Пальто развевалось, изо рта шёл пар. Живой. Целый. Только прихрамывает на левую ногу.

— Чёртова скользкая мостовая,