Сын помещика 14 - Никита Васильевич Семин

Он не стал отходить от окна, пока Винокуров не скрылся за поворотом. Потом опустил штору, прошёл в глубину комнаты и сел за стол. Мужчина налил из графина воды, отпил и заставил себя думать спокойно.

Провал не был катастрофой. Сэр Крэмптон предвидел, что с первого раза может не выйти, и потому приказ звучал не как «убей сегодня», а как «устрани тихо». На такой случай у британцев были заготовлены другие сценарии. Смерть от падающей сосульки — самый чистый из них: зима, Петербург, каждый год кто-то гибнет подо льдом, и никто не ищет злого умысла. Но имелись и запасные.

Например, пожар от случайно опрокинутой лампы среди ночи. Дома в Петербурге пусть и каменные в большей своей части, но от дыма погибают куда чаще, чем от открытого огня. Или извозчик, который на скользком повороте «не справится» с лошадью и зацепит пешехода оглоблей. В крайнем случае, можно имитировать ограбление. Вот только не желательно — ведь преступников тогда будут искать, а это след. Хотя мужчина предпочел бы именно последний вариант, как самый надежный и простой.

Спустя минуту размышлений, он открыл саквояж, достал лист бумаги и начал составлять список. Он писал медленно, по-английски, короткими строчками: где Винокуров бывает, в какие часы выходит, кто при нём состоит. Отмечал, что рядом почти всегда слуга, а иногда и девицы разные — значит, действовать надо так, чтобы даже если они попадут под удар, это все равно выглядело как стечение обстоятельств.

Покончив с записями, агент спрятал лист в подкладку сюртука и встал у окна ещё раз. Улица была пуста, только дворник с лопатой скрёб мостовую на другой стороне. Снег шёл понемногу и уже присыпал и осколки льда, и след от падения. Бечевку наверняка уже забрал подручный.

К вечеру никто не отличит это место от десятка других.

Агент позволил себе усмехнуться — невесело, одним краем рта. Первый сценарий сорвался, но Винокуров не узнал о нём ровным счётом ничего. Для него всё осталось случайностью. Испуганный, оглядывающийся, поскользнувшийся на мостовой человек идёт сейчас домой и благодарит бога за то, что жив.

И это было хорошо.

Пусть живёт. Пока.

Мужчина поправил штору, чтобы та висела ровно, как висела до его появления, и вышел из комнаты, бесшумно притворив за собой дверь.

* * *

Домой я добрался быстрым шагом и всё ещё ощущал, как колотится сердце. Сосулька, точнее, её осколки, так и стояли у меня перед глазами: ледяная глыба в снегу, скол на карнизе, чёрный след на том самом месте, где мгновением раньше была моя голова. Я гнал от себя эти мысли, но они возвращались, как озноб. И самым пугающим было то, что подобное ни предвидеть нельзя было, ни защититься. Никакие мои тренировки здесь бы не спасли.

В прихожей меня встретила уже как видно вернувшаяся с рынка Настя. Взглянула на моё лицо, на снег, налипший на пальто, и сразу нахмурилась.

— Что случилось? На тебе лица нет. Неужели в полиции что-то пошло не так?

— Нет, в полиции проблем не было. Написал новую бумагу о том, что претензий к Милашину у нас больше нет. Ее приняли без возражений.

— И от чего тогда у тебя такой вид?

Я не хотел пугать её раньше времени, но и врать не умел. Пока раздевался, коротко рассказал про сосульку. Про то, как поскользнулся на ровном месте и как лёд рухнул в шаге от моей головы.

Настя побледнела. Она шагнула ко мне, взяла за руку и сжала так, будто проверяла, что я настоящий, живой.

— Господи, Роман…

— Со мной всё в порядке. Господь уберёг, — сказал я, и впервые за последние полчаса мне стало немного легче. — С крыши просто упало. Зима.

— Зима, — повторила она недоверчиво, но спорить не стала.

В гостиную я вошёл уже почти спокойным. Александра стояла у стола и разбирала свертки, которые они накупили с Настей. При виде меня она, как всегда, кивнула сдержанно, но взгляд у неё был цепкий — тоже заметила, что я не в себе.

И тут из кресла у окна поднялся Мусоргский. Я не сразу его заметил: он сидел тихо, будто свой человек, и успел, судя по всему, пообщаться с дамами до моего прихода. А Настя не сказала о госте из-за моего вида — отвлеклась на историю с сосулькой, вот похоже все остальное и вылетело у нее из головы.

— Роман Сергеевич! — тем временем Мусоргский шагнул ко мне и протянул руку. — Наконец-то! А я уж думал, вы до вечера пропадёте.

— Добрый день, Модест Петрович. Простите, что заставил ждать. Дела были.

— Понимаю, но сейчас-то вы свободны? Уж извините, что без предупреждения. Анастасия Петровна была так любезна, что составила мне компанию. Однако я к вам не просто так.

Он отступил на шаг, оглядел меня с ног до головы, как оглядывают человека, которому сейчас предстоит сообщить что-то важное, и улыбнулся широко, по-детски открыто.

— Я к вам с приглашением. Милий Алексеевич Балакирев собирает у себя на Рождество небольшое общество. Своих, по духу. И он очень, очень хочет с вами познакомиться.

— Балакирев? — переспросил я, хотя фамилию, разумеется, знал, ведь Венявский уже предупреждал меня о нем.

Похоже, предостережение Генрика начинает сбываться. И дальнейшие слова Мусоргского лишь подтвердили это:

— Он самый. Я, признаться, изрядно расписал вас перед ним. И про ваши песни, и про то, как вы держались в Михайловском, и про ваш талант. Милий Алексеевич загорелся. Говорит, такие люди нынче на вес золота.

Его слова вопреки ожиданиям Модеста вызвали у меня дискомфорт и желание поскорее попрощаться с настырным композитором. Не раз ведь уже ему говорил, что музыка для меня — второстепенное дело. А он не унимается. Еще и Балакирев какой-то… У которого непонятные разногласия с Рубенштейном, и встревать в их распри мне совершенно не хочется! Вон, я до сих пор гадаю — Антон Григорьевич хотел поменять аранжировку к выступлению перед императором из злого умысла, или действительно пытался помочь так, как видит.

— Благодарю за честь, — ответил я парню осторожно. — Но я собирался провести праздник в кругу семьи. Рождество всё-таки.

— И прекрасно! — Мусоргский даже всплеснул руками. — Поэтому я и говорю: приезжайте со своими дамами. Анастасия, Александра — все. И Анну берите! У Милия Алексеевича дом большой, всем места хватит. Свои люди,