Сын помещика 14 - Никита Васильевич Семин

и этот строгий крой удивительно шел ее бледному, замкнутому лицу. Софье досталось платьице попроще — детских нарядов у сестер не водилось, так что пришлось надеть то, что у девочки было раньше. Впрочем, выглядела она трогательно, как маленькая рождественская кукла.

Сначала Александра и вовсе не собиралась ехать. Рассуждала здраво: раз с Настей пойдет ее сестра, то компаньонка не требуется. Но Настя с Аней принялись уговаривать ее так настойчиво и ласково, что та в конце концов сдалась.

— Поедемте, Александра, — сказала Аня, беря ее под руку. — Не сидеть же вам в четырех стенах в такой праздник.

И Александра сдалась.

К дому Балакирева мы подъехали уже в сумерках. Из окон лился теплый свет, доносились голоса и звуки рояля. Еще с улицы было слышно, что внутри шумно, весело и многолюдно.

— Ох, — выдохнула Настя, поправляя вырез, — народу-то сколько.

— Сама же просилась, — напомнил я.

Она бросила на меня короткий взгляд, в котором смешались волнение и азарт, и первой шагнула к крыльцу.

Внутри нас встретили радушно и шумно. Мусоргский, едва завидев нас в дверях, просиял так, будто сам выиграл в карты, и кинулся навстречу.

— Приехали! А я говорил — на Рождество не думают, а едут к друзьям!

Балакирев оказался человеком невысоким, быстрым, с острым взглядом и такой манерой говорить, будто он все время что-то решает. Он пожал мне руку крепко, с интересом оглядел девушек, но без назойливости, и тут же увлек нас в гостиную.

Там было тесно от гостей. Звучал рояль, кто-то спорил в углу, кто-то хлопал в ладоши, подбадривая невидимого исполнителя. Воздух был густой от свечного дыма и табака. И почти сразу я почувствовал на себе взгляды — десятки глаз скользнули по мне и задержались на Насте с Аней.

Их наряды сделали свое дело. Дамы, сидевшие у стен, переглядывались, прикрываясь веерами, мужчины смотрели дольше, чем позволяли приличия. Настя смущалась и краснела, но держалась прямо. Аня, напротив, будто купалась в этом внимании и отвечала на взгляды спокойной улыбкой. И это хорошо — видимо она окончательно отошла от истории с Милашиным.

Александра держалась позади, тихая, как тень, и, казалось, была даже благодарна, что ее платье не привлекает лишних глаз.

Меня же очень скоро взяли в оборот. Разговоры тут вертелись вокруг будущего русской музыки, ее собственного, ни на что не похожего звучания. И, разумеется, вспомнили обо мне.

— А, вот и тот самый Винокуров! — воскликнул кто-то из гостей. — Спойте нам что-нибудь новое! Вы ведь наверняка за последнее время не сидели сложа руки.

Я покачал головой, изобразив вежливое сожаление.

— Увы, господа. Нынче мне не до музыки. Время занято делом государственной важности, о котором разглашать я не вправе.

Последнее было не совсем правдой. Никаких подписок о неразглашении с меня не брали, и запрета говорить о реформе никто не накладывал. Я и сам не хотел обсуждать это. Не из осторожности даже, а из суеверия: а вдруг не выйдет? Вдруг мой черновик окажется пустышкой, и тогда все мои сегодняшние слова обернутся пустым бахвальством.

Но гости не унимались. Мусоргский особенно наседал, размахивал руками, призывал всех в свидетели, что от такого человека, как я, грех не услышать новую песню. И тут Настя поймала мой взгляд и посмотрела на меня так умоляюще, что я сдался.

— Хорошо, — сказал я, поднимая руки. — Будь по-вашему. Только дайте нам несколько минут.

Атмосфера в доме Балакирева сделала свое дело. В голове крутилась одна песня, очень даже уместная, как на мой взгляд, для ее исполнения. И что важно — я ее точно никогда ранее в этом времени не напевал, так что ее можно выдать за «новинку».

Я попросил Настю подыграть мне на фортепиано, а сам взял у хозяина гитару. Нас оставили одних в углу гостиной, отгороженном от остальных роялем. Настя села за клавиши, я проверил струны.

А в голове звучал мотив, но вот весь текст всплыл не сразу — поначалу только обрывки, пара строк из прошлой жизни, которую здесь не знал никто. Но стоило уцепиться за первые слова, как остальные потекли сами, будто достал из памяти старую, хорошо знакомую вещь. Подобрать ноты было лишь делом времени. А уж опыт в этом я успел получить, потому уже через десять минут перед Настей лег листок со сделанной на скорую руку записью

Я наклонился к Насте и негромко спросил:

— Сможешь?

Она кивнула, пробежалась пальцами по клавишам, я чуть поправил ее. Потом мы условились о жесте, по знаку которого она начнет мне аккомпанировать, а когда нужно будет остановиться и сделать паузу. Немного сыграли, проверяя, насколько мы «чувствуем» друг друга… получилось на удивление легко, и я посчитал это добрым знаком.

— Вот теперь можно и спеть, — кивнул я сам себе.

Гости нас уже заждались. Стоило мне подать знак Модесту Петровичу, как тот мгновенно развил бурную деятельность, чтобы упорядочить всех собравшихся. Гости расселись, кто на диванах, кто вдоль стен, и смотрели на нас с тем нетерпеливым любопытством, с каким смотрят на человека, который вот-вот сделает что-то неожиданное. Мусоргский встал у камина, сложив руки на груди, и весь светился. Балакирев сел ближе всех, к самому инструменту, и подался вперед, точно боялся пропустить хоть ноту.

Я обвел взглядом комнату. Огонь свечей дрожал на лицах, тени шевелились на стенах. Настя пересела за рояль и сидела прямая, бледная, положив пальцы на клавиши. Я встал рядом, перехватил гриф гитары поудобнее и на секунду закрыл глаза.

Потом дал ей отмашку, и по залу полился звук рояля. Я лишь подыгрывал, добавляя гитарой ритм. А затем я запел.

— Время идет, я не могу сидеть на месте.

Сколько молчать я должен? Черт бы все подрал.

Рушатся стены от моей безумной песни,

Но и себя я по кусочкам собирал*.

* — группа КняZZ — «Руки к небу»

Первые слова вышли тихо, почти вполголоса, будто я не пел, а разговаривал сам с собой. Затем мой голос окреп и набрался силой.

Настя не сплоховала. Ее игра ложилась под мои слова, не споря, а словно расстилая под ними дорогу. Я краем глаза видел, как она сидит за клавишами — прямая спина, опущенные ресницы, губы слегка приоткрыты, будто она повторяет про себя то, что слышит впервые.

В припеве я ударил по струнам сильнее.

— Я-я-я руки к небу подниму! — вырвалось у