Сын помещика 14 - Никита Васильевич Семин

Я помолчал, подбирая слова.

— Я решил посвятить себя делу, которое должно повлиять на будущее страны. Сказать больше не могу — не из недоверия к вам, а потому что дело еще не сделано. Но оно есть, и оно важнее песен.

Балакирев всматривался в меня долго, будто хотел за словами разглядеть то, о чем я умалчиваю.

— И что же мне сказать Модесту? — спросил он наконец, хотя я видел, что и его самого волнует мой ответ.

— Правду. Что я занят. Что музыка для меня — отдых, а не цель. То, о чем я ему твержу чуть ли не с момента нашей первой встречи. Если он не угомонится, мне придется начать отвечать ему жестко, а ссориться с хорошим парнем не хочется. Он искренний, горячий, и мне было бы жаль ранить его.

Балакирев кивнул медленно, что-то решая про себя.

— Хорошо, — выдохнул он. — Я попридержу его. Но и вы войдите в мое положение. Такие люди, как вы, на дороге не валяются. Что мне, отпустить вас просто так?

— Почему бы и нет? — улыбнулся я, чем вызвал гримасу неудовольствия на лице Милия. Чуть сжалившись над ним, я спросил, готовясь пойти на уступки — а то ведь полный отказ точно не примут. — Что вы предлагаете?

— Приезжайте к нам хотя бы раз в месяц. Один вечер. Посидите, послушаете, споете, если будет настроение. Не обязанность — отдушина.

Я подумал и усмехнулся. Вот это гораздо лучше, чем упертая настойчивость Мусоргского. Поэтому я легко согласился на такие «условия».

— Раз в месяц — можно. Даже нужно.

Он протянул руку, и я пожал ее. На том разговор и завершился.

Когда я вернулся в гостиную, меня уже не держали. Гости снова разбрелись по комнате, и вечер пошел своим чередом — тем простым, теплым ходом, какого я давно не видел.

Объявили танцы. Кто-то сдвинул кресла к стенам, за рояль сел один из гостей, пары закружились по паркету. Настя раскраснелась, смеялась, когда я иногда наступал ей на ногу, и шепотом уверяла, что все равно танцую лучше, чем в прошлый раз.

Аня танцевала с кем-то из молодых музыкантов и, похоже, действительно забыла про Милашина и про все свои страхи. Она запрокидывала голову, смеялась, и щеки у нее горели.

Даже Александра перестала быть вечно хмурой. Она так и сидела у окна, но уже не каменной статуей, а просто уставшей женщиной, которая на один вечер позволила себе не думать о плохом. Софья вертелась у столов с пирожными и раз или два подбегала к ней, что-то торопливо шептала на ухо, и Александра улыбалась, гладя ее по голове.

Потом играли в фанты. Читали стихи — очень часто собственного сочинения, и оттого особенно скверные или особенно живые. Пели по очереди, и я, слушая их, впервые не ловил себя на мысли, что теряю время.

К дому мы подъехали уже к полуночи. Мороз к ночи разошелся, снег скрипел под ногами, изо рта шел пар. Софья снова заснула, на этот раз у меня на руках, и я осторожно передал ее Александре у дверей.

Настя зевала, прикрывая рот ладошкой, Аня поправляла сбившийся платок. У всех были усталые, разморенные лица, но в глазах еще теплился тот вечерний свет.

— Хорошо, что поехали, — сказала Настя тихо, поднимаясь по лестнице.

— Хорошо, — согласился я.

И это было правдой.

* * *

Поместье Винокуровых

Рождество в доме Винокуровых праздновали в кругу семьи, как и каждый год. За длинным столом в большой столовой было тепло от растопленной печи и свечей, пахло хвоей, пирогами и морозом, который приносили со двора всякий раз, когда отворялась дверь. Не хватало только одного — Романа. Пустое место за столом осталось не занятым, и Ольга Алексеевна то и дело косилась на него, хотя давно уже знала, что сын в Петербурге.

Было в этот вечер и еще одно отличие от прошлых лет: среди гостей сидела княгиня Белова. Прежде Дарьи Дмитриевны в доме Винокуровых на семейных праздниках не видели. Но после того памятного подарка, что княгиня сделала Людмиле на день рождения, не позвать овдовевшую соседку хозяева уже не могли. Дарья Дмитриевна сидела рядом с Людмилой, прямая, сдержанная, и держала спину так, словно все еще не до конца верила, что ее здесь принимают.

Но праздник начался не с торжественной речи, а с открытия письма от Романа. Его ждали давно, и когда утром вместе с почтой пришло это послание, хозяин поместья решил не вскрывать его сразу, а отложить чтение и зачитать его при всех.

Сергей Александрович вскрыл конверт не торопясь, поглядывая на с нетерпением смотрящих на него родных. Развернул лист и принялся читать, щурясь на неровный свет свечей. За столом притихли. Иван и Игорь, почуяв, что происходит что-то важное, перестали толкаться локтями и вытянули шеи.

И если поначалу помещик читал письмо вслух, то потом замолк, и только шевеление губ говорило, что мужчина продолжает знакомиться с посланием. А поползшие вверх брови помещика говорили о его чрезвычайном удивлении.

— Ну? — не выдержала Ольга Алексеевна, вглядываясь в его лицо. — Почему ты замолчал? Что он пишет?

Сергей Александрович дочитал до конца, потом еще раз пробежал глазами самое важное и медленно опустил лист на скатерть.

— Невероятно. Со слов Романа, ему дала поручение сама великая княгиня Елена Павловна, — произнес он, и голос его прозвучал так, будто он сам еще не до конца поверил в эти слова.

Ольга Алексеевна ахнула и прижала ладонь к груди. Людмила замерла с куском кулебяки на вилке, а младшие братья разом подались вперед.

— И что за поручение? — спросила княгиня Белова, сдержанно, но с искренним любопытством.

Сергей Александрович оглядел собравшихся.

— Составить свою версию крестьянской реформы.

За столом сделалось совсем тихо. Слышно было, как в печи трещат дрова да за окном поскрипывает снег под чьими-то шагами.

— Роман? — переспросила Людмила недоверчиво. — Крестьянскую реформу?

— Сын помещика из Дубовского уезда, — покачал головой Сергей Александрович. — И такое поручение. О таком иные царедворцы могут лишь мечтать, а тут…

Он не договорил. Винокуров и сам не сразу поверил этой новости. Но Роман никогда ранее во вранье уличен не был, да и какой смысл ему врать в подобном? А раз так —