Сын помещика 14 - Никита Васильевич Семин

одна к одной. Всего крепостных в Саратовской губернии — по последней ревизии — более трехсот тысяч душ мужского пола. Я не стал переписывать бездумно, а искал за каждой строкой живую картину, и она проступала: вот оброчные крестьяне, которые годами не видят помещика и откупаются от него деньгами; вот барщинные — те, что гнут спину на господской пашне три, а то и четыре дня в неделю.

Из трехсот с лишним тысяч на оброке сидело чуть больше половины. Остальные — на барщине. Были еще дворовые, приписанные к усадьбам, но их я вынес отдельной строкой: с ними разговор особый, их в общую артельную схему не втиснешь.

Дальше я перешел к стоимости.

В Саратовской губернии средняя цена крепостной души колебалась от ста до двухсот рублей серебром — смотря по земле, по уезду, по тому, сколько работник мог принести дохода. Я взял среднюю — сто пятьдесят рублей за душу, оговорившись на полях, что это именно средняя, а не твердая цена, и что по уездам она будет гулять.

Потом перемножил.

Триста тысяч душ по сто пятьдесят рублей — это сорок пять миллионов рублей серебром. Я вывел цифру и долго смотрел на нее. Сорок пять миллионов. Для казны сумма огромная, но не разорительная, если растянуть ее во времени. А вот если потребовать все разом — не вытянет никакое государство.

Я подчеркнул итог двумя чертами и приписал сбоку: «При единовременном выкупе всех крестьян губернии казне потребно около сорока пяти миллионов рублей серебром. Сумма сия есть бремя для казны непосильное, ежели производить выкуп разом и звонкой монетой».

Это был мой первый тезис. С него я и начну потом, когда сяду перед комиссией: разом — нельзя. Но можно иначе.

За окном скрипнул снег — прошел дворник с лопатой. Я поднял голову, проводил его взглядом и снова склонился над листом.

Первая глава была готова. Сухая, цифровая, без единой смелой мысли. Но без нее не двинуться дальше: пусть сначала увидят масштаб, а потом уже я покажу, как этот масштаб обуздать.

Я отложил исписанные листы, размял затекшие пальцы и взял новый.

«Глава вторая. О распределении повинностей по уездам, о способах добывания крестьянами денег на оброк и о доходе, коего лишаются помещики».

Вот здесь начиналась уже настоящая работа.

Я снова углубился в таблицы, сверяясь с пометками, сделанными еще в департаменте. Уезды выстраивались передо мной, как развернутая карта: в северных, где земля скуднее, помещики почти сплошь держали крестьян на оброке — там не было смысла сажать их на пашню. На юге, где чернозем жирный, расстилалась барщина: земля кормила, и с нее следовало брать все, что она могла дать.

Оброчные крестьяне — те, кто платил помещику звонкой монетой — добывали деньги кто как умел. Одни ходили в отход в города: нанимались в поденщики, в извоз, на пристани. Другие кормились бортничеством, третьи — кустарным промыслом: шили, валяли, гнули утварь, лили свечи, выделывали кожи. Я перечислял промыслы один за другим, и передо мной вставала Россия, которой я раньше не видел — не парадная, не помещичья, а мужичья, трудовая, изворотливая, та самая, что умудрялась жить и зарабатывать даже в крепостной петле.

Средний оброк по губернии выходил около двадцати пяти рублей серебром с души в год. Обработка одной пяди земли — я сверился с записями — обходилась в несколько копеек, и я вывел среднюю цифру по уездам.

А дальше — то, ради чего я все это сводил: итог.

Я начал прикидывать. Ежели помещик терял крестьян, он терял и оброк, и барщинный труд. Оброчные приносили ему в год примерно двадцать пять рублей с души. Барщинные — своим трудом — не меньше, а часто и больше. Я свел это в годовой доход, который помещик получал с крепостных, и вывел его на бумагу.

Выходило, что помещики губернии в год получали с крестьян около семи-восьми миллионов рублей дохода. Это были живые деньги, которые текли им в карман ежегодно, без перерыва, поколение за поколением.

А что они получат при единовременном выкупе? Сорок пять миллионов разом — и все. Через несколько лет этих денег не станет, а земля без рабочих рук начнет приносить куда меньше.

Вот где была главная беда всех существующих проектов. Они говорили помещику: «отдай крестьян», в редких случаях добавляли «и получи деньги» — и не объясняли, что делать дальше. Деньги уйдут, земля останется, а доход иссякнет. Потому помещики и упирались, и будут упираться, и ни один царский манифест их не заставит добровольно разориться.

Я подчеркнул этот вывод. Он был мне нужен, как мост, по которому я собирался перейти к третьей главе — к самой сути.

Я перевернул лист и продолжил работу. Наверху вывел: «Глава третья. О том, каким образом устроить быт выкупаемых крестьян и помещиков, дабы выкуп не разорил ни тех, ни других».

Вот тут начиналась уже не арифметика, а сама суть моей идеи.

Я обмакнул перо и замер, собираясь с мыслями. Потом начал писать — быстро, не заботясь о красоте слога, боясь упустить то, что так ясно складывалось в голове.

Для помещиков, чьи крестьяне сидели на оброке, выкуп в привычном виде — смерть. Оброк тек к ним ежегодно, как вода в пруд, а предложи им разом забрать крестьян за деньги — они ухватятся за сумму, но через несколько лет останутся с пустым кошельком и заросшей землей. Значит, надо не отнимать у них доход, а поменять его природу.

Я изложил это так.

Оброчные крестьяне уже умеют зарабатывать — в том их сила. Одни идут в отход по городам, другие бортничают, третьи занимаются кустарным промыслом: шьют, льют свечи, выделывают кожи, гнут утварь на продажу. Все это — готовые заработки, только разрозненные, как песчинки. А разрозненный человек — слабый человек: у него нет ни лавки, ни кредита, ни заступника перед купцом.

Я предлагал собрать этих крестьян в артели — по роду промысла. Разнорабочих, что мотаются в город на поденщину, свести в строительные и плотницкие артели. Бортников — в медовые. Кустарей — в швейные, свечные, кожевенные, посудные. Снабдить каждую артель инструментом, а главное — дать ей куратора.

И вот тут я подводил к самому щекотливому: куратором становился бывший помещик.

На бумаге я расписал это особенно тщательно, потому что знал — именно здесь, в этом месте, будут спорить и чиновники, и сами помещики.

Помещик получает долю от дохода артели — свой процент. За это он обязан находить