Сын помещика 14 - Никита Васильевич Семин

Александра невольно отступила глубже к окну.

Своего кузена она знала плохо — только детские воспоминания, которые, как убедилась Александра, не имеют ничего общего с нынешним Романом. Молодой, удачливый, обласканный властью, о нем говорили то с восхищением, то с опаской. Совсем не то, что было шесть лет назад. Таким, как сейчас, она его не видела никогда.

Он не был похож на барина, который вышел развлечь гостей. Лицо у него сделалось чужое — сосредоточенное, с поджатыми губами, и в то же время отстраненное, будто он смотрел не на людей, а куда-то сквозь них. Пальцы ложились на гриф так, словно гитара была не вещью, а продолжением руки.

Короткий перебор струн, Настя ударила по клавишам, и Роман запел.

Сначала тихо, вполголоса, будто разговаривал сам с собой. Александра не сразу разобрала слова. А когда разобрала, почувствовала, как что-то сжимается у нее под ребрами.

Он пел про законы, которые люди напридумывали себе сами и в которых сами запутались. Про лишнее, налипшее на жизнь, как старая корка. Про то, как хочется отринуть все и начать с чистого листа.

Александра стояла, не дыша. Тут была и опаска за кузена — что найдется клеветник, и за такие слова к Роману придут из жандармерии, и внутреннее согласие с текстом.

Всю ее жизнь за нее решали, что прилично, а что нет. Ее выгнали из рода за то, что она полюбила не того человека. Ее учили держать спину и не поднимать глаз, а потом оставили одну с ребенком в чужом городе, и никто не спросил, как ей живется. И вот теперь ее кузен — мальчишка, которого она помнила совсем другим — пел перед чужими людьми то, о чем она годами боялась думать. И как же созвучно звучали слова тому, что творилось на душе у девушки!

Голос Романа взлетел и сорвался на высокой ноте. Александра вздрогнула, как от пощечины.

По гостиной прокатился ропот. Кто-то ахнул, кто-то рассмеялся и тут же осекся. Мужчина у камина — тот самый, что встречал их на пороге — побледнел и вцепился в спинку кресла так, что побелели костяшки пальцев.

Александра перевела взгляд на публику.

Здесь не смотрели на чины и родословную. Ей вдруг стало ясно, что этим людям все равно, кто перед ними — сын помещика, дочь изгнанницы или бедный музыкант без гроша. Они слушали, затаив дыхание, и лица у них были открытые, жадные, как у детей, которым впервые показали что-то настоящее.

И она поняла, что скучала по этому.

Не по балам и не по светским гостиным, где каждое слово взвешивают, как золото. А вот по этому — по спору, по восторгу, по разговору, в котором человек интересен не тем, кто его родители, а тем, что у него внутри. Подобные вечера в доме Зубовых бывали редко, но случались. Но когда она стала жить с мужем, все эти сборы канули в лету. Их не приглашали на приемы, не было друзей, способных собраться вот так — весело и шумно, без оглядки на статус. А после рождения дочери и вовсе все силы Александры и ее мужа ушли на то, чтобы заработать лишнюю копейку — ребенок требовал слишком много расходов на себя.

Роман допел. Последний аккорд повис в воздухе и растаял.

В наступившей тишине было слышно, как потрескивают свечи. Александра стояла, прижав ладонь к груди, и не могла отвести глаз от кузена. Потом мужчина у камина сорвался с места и закричал что-то про «наш гимн», и гостиная взорвалась аплодисментами.

Софья протолкалась к ней, перепачканная сахарной пудрой, и прижалась к юбке.

— Мама, почему все кричат?

— Потому что им понравилось, — ответила Александра и погладила дочь по голове.

Она впервые за последний год позволила себе чуть опустить плечи. Сквозь шум, сквозь запах вина и свечей, сквозь чужой смех пробилось простое, забытое чувство: будто она наконец-то не лишняя.

И она мысленно попросила — без слов, как просят в детстве перед сном, чтобы этот рождественский день не оказался сказкой, которая кончится ровно в полночь.

* * *

Когда отзвучали последние аплодисменты и гости снова заговорили все разом, я отдал гитару кому-то из музыкантов и выбрался из тесного круга. Пока я шел к столам с едой, чтобы взять бокал и промочить пересохшее горло, меня перехватил Балакирев. Он стоял, сцепив руки под подбородком, и смотрел на меня тем цепким, оценивающим взглядом, каким смотрят на неожиданно найденную вещь, которую теперь не хочется выпускать из рук.

— Роман Сергеевич, уделите мне пару минут.

— Секунду, — кивнул я ему, догадываясь, о чем пойдет речь.

Но сперва — бокал, а то разговора не выйдет, не с пересохшим горлом.

— Пройдемте, — сказал он негромко, когда я вернулся к нему, уже пригубив терпкого напитка, и кивнул в сторону двери в соседнюю комнату.

Там было тише. Гул гостиной остался за спиной, и только отголоски споров долетали сюда, как шум далекого моря.

— Скажу прямо, — начал Балакирев, и острая быстрая усмешка тронула его губы. — Модест прав. То, что вы сейчас сделали — это больше, чем песня.

Ну вот, как я и думал. И этот тоже увидел во мне то, чего нет.

Я покачал головой.

— Милий Алексеевич, оставьте эти похвалы. Говорите уж прямо — для чего вы меня позвали?

Он чуть склонил голову и ответил.

— Вы ведь и сами догадываетесь. Я прошу вас присоединиться к нашему начинанию. Вы — яркая звезда на нашем небосклоне. Не побоюсь этого сравнения — новый Александр Сергеевич! Ваши рифмы, сочетание инструментов, то, как вы смешали ноты — просто удивительно. Вы выделяетесь. Своей самобытностью, и в то же время — близостью к нашей, русской душе. Это чувствуется в строках ваших песен…

— У меня нет времени связывать себя с музыкой, — оборвал я Балакирева. — Не так, как вам бы хотелось. Не кружком, не союзом, не общим делом. Я благодарен за прием, но прошу вас придержать свой энтузиазм и напористость Модеста Петровича. Он сейчас на радостях наговорит лишнего, раздаст обещания за меня, а я выполнять их не пойду.

Балакирев нахмурился. Улыбка сбежала с его лица, остался только острый, колючий взгляд.

— В чем же причина? — спросил он. — Человек с таким даром не имеет права отмахиваться от