Сын помещика 14 - Никита Васильевич Семин

страха, ни молитвы, ни мыслей о высшем. Было одно: надо понять, где я, что со мной и как жить дальше. Все остальное — как, почему, по чьей воле — я отложил, как откладывают неудобный вопрос, на который нет ответа. За делами, за людьми, за бесконечной беготней этот вопрос так и остался лежать под спудом. Я запретил себе его задавать, потому что ответ пугал меня больше, чем сама неизвестность. Принял новое имя, семью, перестал быть прежним. А ведь когда-то меня звали не Роман, а Юрий. Как же давно это было.

Но сегодня, когда ледяная глыба разбилась в шаге от моей головы, этот вопрос вылез наружу сам.

Я посмотрел на свои руки, сложенные на груди. На них падал теплый свет от свечи, которую держала Настя. Сбоку Аня перекрестилась и склонила голову, губы ее шевелились беззвучно. За ней стояла Александра, прямая, строгая, с бледным лицом, и Софья прижималась к ее юбке, глядя на иконостас сонными глазами.

Все мы стояли здесь, живые, теплые, дышащие. А ведь сегодня днем меня могло не стать. Не от ножа, не от пули, не от чужой злобы — от куска льда, сорвавшегося с крыши. От чистой случайности, которую невозможно предвидеть и от которой невозможно защититься.

И все же я остался жив. Поскользнулся на ровном месте — и остался жив.

Я вдруг отчетливо понял, что больше не могу считать это случайностью. Слишком нелепо, слишком точно, слишком вовремя. Меня будто толкнули в плечо — невидимая рука выбила ногу из-под меня ровно в то мгновение, когда это было единственным спасением.

Если мое сознание перенеслось через годы в это тело, значит, существует сила, которой подвластно и время, и жизнь, и смерть. И если эта сила перенесла меня сюда, то не для того, чтобы я торговал, сочинял песни, рисовал картины и устраивал свою жизнь поудобнее. Вернее, не только для этого.

Наверное, я не просто так оказался в прошлом.

Эта мысль была ясной и холодной, как лед, но она не испугала меня. Наоборот — внутри отпустило, словно я наконец признал то, что знал давно, но боялся назвать.

И раз Господь дал мне этот знак в Петербурге, значит, и дело, для которого я нужен, связано с этим городом. Не с Царицыном, не с поместьем, не с моими изобретениями и песнями. Здесь, в столице, среди этих дворцов и людей, решается что-то большое — то, ради чего меня сюда привели.

А из всех петербургских дел у меня было только одно по-настоящему важное. Поручение Елены Павловны. Реформа.

Я вспомнил ее лицо, сухую руку, которая держала чашку, ее слова о том, что черновик плана должен быть готов к первому января. Тогда я принял это как еще одно обязательство в длинном списке. Теперь все виделось иначе.

Вот оно. То, для чего я здесь. Не телефон, не музыка, не выгодные торговые договоры. Дело, от которого зависят судьбы миллионов людей, которых я никогда не увижу. Дело, которое изменит страну.

Хор снова запел, и на этот раз я расслышал слова — про мир, про свет, про рождение. Я поднял голову выше, вдохнул густой воздух, пахнущий воском и мокрой овчиной, и впервые перекрестился не по привычке, а осознанно, вкладывая в этот жест все, что не умел сказать словами.

— Что ты? — шепнула Настя, почувствовав мое движение.

— Молюсь, — ответил я тихо.

Она не стала ничего спрашивать, только чуть сильнее прижалась плечом.

Я стоял и смотрел на огонь свечей, и внутри зрело спокойное, твердое решение. Я выполню поручение Елены Павловны. Выполню с полной отдачей, без суеты и без оглядки на остальное. Все прочие дела — музыка, изобретения, хозяйство, даже забота о собственном будущем — подождут. Сначала — реформа. Все остальное отложу. Только в моменты, когда не смогу заниматься реформой, буду уделять им внимание.

Впервые за долгое время прошлой и этой жизни я знал, зачем живу.

* * *

Петербург. Особняк на Английской набережной

Сэр Крэмптон сидел за столом в кабинете, когда ему доложили о провале.

Агент не явился лично — передал донесение через третьи руки, как и было условлено. На листе, исписанном мелким аккуратным почерком, не было ни имен, ни подробностей, способных кого-либо выдать. Только сухие строки: цель ушла невредимой, случайное падение на льду спутало расчет, ледяной «снаряд» разбился о мостовую в шаге от головы Винокурова. В конце стояла короткая приписка, из которой следовало, что агент уже готовит запасные сценарии.

Крэмптон прочитал донесение дважды, потом сложил лист и неспешно поднес его к огню камина. Бумага вспыхнула, скрутилась в трубочку и осыпалась пеплом.

Он не выругался, не стукнул кулаком по столу, не отдал приказа немедленно довести дело до конца. Вместо этого дипломат откинулся в кресле и несколько минут сидел неподвижно, глядя, как по стене гуляют тени от огня. Провал не был катастрофой. Первые попытки редко бывают удачными, и он это понимал лучше многих. Устранение человека — дело тонкое, торопливость здесь вредит больше, чем помогает. Наоборот — такая быстрая подготовка с минимальным количеством собранной информации о цели говорила о высочайшем профессионализме исполнителей.

Но мужчине было о чем подумать и кроме донесения агента. На столе лежали дополнительные сведения о Романе Винокурове. Все же с момента отдачи приказа об их сборе прошло чуть меньше суток до того, как сэр Крэмптон принял решение о ликвидации юноши. И люди продолжали собирать сведения дальше, ведь этот приказ никто не отменял. И вот — доставили новую партию. Да, решение о ликвидации принято, но узнать что-то новое о цели было не вредным. Мало ли, что еще может вскрыться.

Дипломат вскрыл папку с новыми данными и углубился в чтение.

Первые листы не прибавили ничего нового. Винокуров, молодой провинциальный дворянин, певец, композитор. Его патриотические песни уже вышли за пределы Мраморного дворца и присутствовавшие там гости понесли их по знакомым. Дело времени, когда они разойдутся еще шире. Юношу принимают у Елены Павловны. Им интересуются Константин Николаевич, Достоевский, Мусоргский. Все это Крэмптон уже знал и именно на этом основании сделал прежний вывод: Романа готовят как знамя, вокруг которого соберутся патриоты всех сословий. Живой символ, инструмент укрепления России.

Но дальше начиналось то, что заставило его насторожиться.

Роман Винокуров оказался автором нескольких патентов. Из подтвержденных — патент на чаши для клозетов, канцелярские мелочи, однако способные сделать их создателя богачом, и начат