Сын помещика 14 - Никита Васильевич Семин

Он переводил взгляд с меня на Настю, и я видел, что ей эта затея не кажется дурной. Александра стояла у стола, опустив глаза, и никак не показывала своего мнения.

— Модест Петрович, — начал я мягко, — право, неудобно. Я человек не столичный, к большим собраниям не привык. И дамы мои устали. Домашний вечер нам спокойнее.

Мусоргский нахмурился, но только на мгновение. Потом подошёл ближе и взял меня за локоть.

— А я не приму отказа, — сказал он весело, но с ноткой, в которой слышалось упрямство. — Не для того я вас полчаса дожидался, Роман Сергеевич. Милий Алексеевич мне не простит, если я вернусь без вас.

Я открыл рот, чтобы возразить, но он уже отпустил мой локоть и попятился к двери.

— Всё, решено! — объявил он. — Жду вас с вашими дамами. И смотрите, я обижусь. Ей-богу, обижусь!

— Модест Петрович, дайте хоть подумать…

— Думать вредно! — крикнул он уже из прихожей. — На Рождество не думают, а едут к друзьям!

Хлопнула дверь. Я остался стоять посреди гостиной, не зная, смеяться мне или злиться.

— Убежал, — сказал я растерянно.

Настя улыбнулась, прикрыв рот ладонью.

— А по-моему, он славный. И настойчивый.

— Настойчивость его не знает границ, — буркнул я недовольно.

Прошёл к окну. Мусоргский уже выскочил на улицу и, запахивая пальто, зашагал прочь, едва не поскользнувшись на льду. Он шёл быстро, размахивая руками, и издалека казался человеком, которому не терпится жить.

— М-да… — протянул я задумчиво. — Огорчится Модест Петрович, когда мы не придет.

— А может… — робко начала Настя, — все же сходим?

— Ты этого хочешь? — удивленно повернулся я к любимой.

— Раз Модест Петрович так просил, — сказала она тихо, — нехорошо отказываться.

Но я понял, что дело не в Мусоргском, а в желании Насти выйти в свет. Вон как она поглядывала на свое новое платье, которое не смогла «выгулять» у Елены Павловны в салоне. Я посмотрел на Александру. Та молчала, и в ее глазах не было возражений. Все-таки провести вечер среди музыкантов и композиторов это не то же самое, что выйти в свет во дворце у тети императора. И я… сдался.

— Хорошо. Только еще надо у Анны спросить — согласна ли она пойти с нами? Мы же ей обещали этот день провести вместе.

Аня пришла вечером. Она явилась, когда в доме уже зажгли лампы, и гостиная пахла хвоей сильнее обычного. Раскрасневшаяся с мороза, в меховой накидке, с которой не сбили снег, девушка вошла шумно, как входят к своим, и сразу наполнила дом движением.

— Чуть не опоздала, — сказала она, целуя сестру в щёку. — Извозчик ехал так, будто вёз покойника, а не живую женщину.

Настя отстранилась первая. Улыбнулась радостно:

— Ты к ночной службе успела, а это главное. Сейчас все вместе пойдем.

Раздеваться Аня не стала, оставшись нас ждать на пороге. Настя с Александрой и Софьей уже успели обуться и сейчас спешно накидывали пальто. Я тоже одевался, хотя и не так охотно, как девушки. Что естественно было замечено:

— Ты чего такой кислый? Праздник же!

— Завтра праздник, — уточнил я.

— Нет, — возразила Настя, — Рождество со службы начинается. Неужто ты не хочешь идти?

— Устал просто, а там стоять… — отделался я отговоркой.

Признаться честно, в мыслях я хотел остаться дома. Но я понимал, что ломать традиции и устои нынешнего времени нельзя, а потому смирился с предстоящим походом.

На улице было морозно и темно. Снег скрипел под ногами, изо рта шёл пар, над крышами стояла такая звонкая тишина, что каждый звук разносился далеко. Тихон уже ждал нас в карете. Пришлось потесниться, Софью взяли на руки, а Насте и вовсе пришлось умоститься мне на колени, но пусть с трудом, внутрь мы вошли все. И до церкви долетели быстро, а вот перед ней Тихону пришлось затормозить. Здесь уже собралась толпа людей, и подъехать вплотную не представлялось возможности. Дальше только пешком.

У церкви уже собрался народ. Люди стояли у паперти, крестились, кланялись, шли внутрь, и пар от их дыхания поднимался над головами сплошным облаком. В дверях возникла небольшая давка, и я придержал девушек, чтобы в этой сутолоке им не отдавили ноги или случайно не ткнули локтем в бок.

Внутри было тепло и тесно. Пахло воском, ладаном и мокрой овчиной. Служба ещё не началась, но народ уже гудел тихо, как улей перед первым снегом. Сёстры встали рядом, и я оказался между ними, чувствуя, как с двух сторон прижимаются тёплые плечи.

Настя перекрестилась и шепнула, не глядя на меня:

— Ты сегодня какой-то задумчивый. Помолись. Легче станет.

Я кивнул. Поднял глаза к иконостасу, где уже загорались свечи, и впервые за все время пребывания в этом теле и мире искренне поблагодарил Всевышнего, что он отвел от меня беду. И на душе реально стало легче. Может, зря я так предвзято отношусь к церкви? Надо об этом обязательно подумать. К тому же времени на это у меня — целая ночь.

Глава 12

24 — 25 декабря 1859 года

Петербург. Церковь

Служба началась незаметно: гул стих, толпа колыхнулась и замерла, и в наступившей тишине голос священника поплыл под сводами, низкий, теплый, как будто исходил от самих стен. Я стоял между Настей и Аней и смотрел поверх голов на алтарь и священника. Свечи горели жарко, воздух дрожал от ладана, и в этом дрожащем свете лики святых казались живыми — они не смотрели на меня, а как будто ждали, когда я сам подниму глаза.

Запел хор. Стало так тихо и полно, что я перестал различать отдельные слова и слушал только звук — он поднимался к куполу и опускался обратно, ложился на плечи, как теплая рука.

И тут, посреди службы, я вспомнил.

Не Бога, не детство, не молитву, которой меня, скорее всего, кто-то учил в этом теле. Я вспомнил то утро, когда очнулся здесь впервые.

Тогда я трясся в тарантасе, не понимая, где нахожусь, а единственным, кто был рядом — оказался конюх Аким. Которого позже отец запорол до смерти. По пустяку, фактически — из-за того, что тот поднял на меня руку, находясь под действием алкоголя.

В тот день у меня не было ни