Сын помещика 14 - Никита Васильевич Семин

Зал подался вперед. Мусоргский, стоявший у камина, побледнел и вцепился в спинку кресла так, что побелели костяшки.

— Да-а-ай, солнце, силы мне,

Чтоб громче петь.

И я-я-я себя найти смогу.

Лете-е-еть, а не стоять на месте.

А дальше я пел про то, о чем здесь не принято было говорить вслух, но о чем думали, кажется, все собравшиеся. Про законы, которые люди напридумывали себе сами и в которых сами же запутались. Про лишнее, ненужное, налипшее на жизнь, как старая корка, и про то, как хочется все это отринуть и начать с чистого листа.

— Ах, для чего мы напридумали законов… — вытягивал я слова, придавая им тяжесть, которой они не имели бы в простом разговоре.

По гостиной прокатился негромкий ропот. Кто-то ахнул, кто-то засмеялся нервно и тут же осекся. А Мусоргский вдруг прижал кулак ко рту, точно боялся закричать раньше времени.

Я закрыл глаза и отдался песне целиком.

Она была не то чтобы фрондой — нет, бунта в ней не было. Но в этих словах сквозило что-то дерзкое, почти запретное. Отринуть ненужное. Создать свое. Свой путь. Именно об этом говорили здесь весь вечер, именно этого искали эти люди, уставшие повторять чужие образцы. И вот теперь их собственные тайные желания прозвучали вслух, облеченные в мелодию, которую они слышали впервые.

Второй куплет я пел тише, но тверже. Настя на фортепиано вела меня, как ведут под руку человека, который идет по темной дороге. В паузах, когда я переводил дыхание, слышно было, как потрескивают свечи и скрипит паркет под чьим-то неосторожно сдвинутым стулом.

— Дай небо силы все ненужное отринуть! — выкрикнул я, и это прозвучало не как просьба, а как клятва. — Дай мне на мир глазами детства посмотреть.

Помоги мне тяжесть прошлых лет, как груз ненужный скинуть.

Научи меня дышать свободно и свободно петь.

И потом припев грянул снова, и на этот раз я вложил в него все, что копилось последние дни: усталость, страх, благодарность за спасенную жизнь и решение, принятое ночью в церкви.

Голос мой сорвался на верхней ноте, но именно в этом срыве, кажется, и была вся правда. Я допел последнюю строку, уже не различая слов, и позволил последнему аккорду растаять в воздухе.

Потом опустил руки. Сам не ожидал от себя подобного. Но будто именно сейчас и здесь мне самому это было нужно. Выплеснуть все накопившиеся эмоции, переживания, все те мысли, что крутились в церкви, в этом порыве наружу.

Я стоял с закрытыми глазами и слушал тишину, которая наступила после.

Она длилась долго. Так долго, что я успел прийти в себя и даже испугаться, не слишком ли новаторская песня для местных ушей оказалась.

Но тут Мусоргский сорвался с места.

— Вы понимаете⁈ — закричал он, и голос был полон восторга. — Вы понимаете? Это же наш гимн!

Он обернулся к остальным, размахивая руками, будто хотел обнять сразу всех.

— Это же оно! То самое! Наша музыка, наш звук! Не итальянский, не немецкий, не французский — наш!

По гостиной прокатился гул одобрения. Гости заговорили разом, закивали, зааплодировали. Кто-то вскочил, кто-то стучал по подлокотнику кресла. Балакирев не аплодировал — он сидел, подавшись вперед, и смотрел на меня с выражением человека, который только что увидел то, что искал всю жизнь.

— «Ах, для чего мы напридумали законов», — повторил Мусоргский, крутя головой. — Каково, а? Ведь это же и про нас! Про все наши рамки, в которые нас загоняют! А «дай небо силы все ненужное отринуть» — да это же наше общее дело!

Он схватил бокал, поднял его и, не дожидаясь остальных, выкрикнул:

— За новый путь! За то, чтобы отринуть все ненужное и создать свое!

Глава 13

25 декабря 1859 года

Петербург. Дом Балакирева

Александра держалась у стены, возле высокого окна, за которым уже густели рождественские сумерки. Софья стояла рядом, вцепившись пальцами в ее ладонь, и вертела головой, не успевая разглядеть все разом: огни свечей, темные портьеры, чужой рояль, людей, которые говорили громко и обращались друг к другу без чинов.

В гостиной было тесно и душно. Пахло табаком, воском и мокрой шерстью — где-то в прихожей гости стряхивали снег с шинелей. Александра вдохнула этот воздух и поймала себя на том, что давно, очень давно не стояла вот так, в толпе незнакомых людей, которые не знали ни ее истории, ни ее позора.

От нахождения в незнакомой компании было неуютно. Спина сама выпрямилась, плечи окаменели, как в те годы, когда мать поправляла ее за столом: подбородок выше, локти к себе, не смейся громко. Воспитание, въевшееся в нее еще в детстве, сработало раньше, чем она успела подумать. Среди этих гостей — музыкантов, спорщиков, людей без родословных и с сомнительными манерами — она держалась так, словно все еще сидела в гостиной отцовского дома.

И, странное дело, это помогало. Ее не толкали, не задевали локтем, не оглядывали с жалостливым любопытством. Она была просто женщиной у окна, прямой и спокойной, и этого оказалось довольно.

— Мама, — Софья потянула ее за руку, — смотри.

Девочка указала на столы у дальней стены. Там, на белых скатертях, стояли блюда с пирогами, вазочки с засахаренными фруктами, тарелки с холодной дичью, и между ними горели низкие канделябры. Слуга с подносом протискивался сквозь гостей, и над головами плыл запах горячего вина с корицей.

— Можно? — спросила Софья почти шепотом, и глаза у нее сделались круглые, как у голодного котенка.

Александра присела к ней, поправила съехавшую ленту в волосах.

— Не беги, — сказала она тихо. — Подойдешь, поздороваешься с тем, кто рядом, возьмешь одно пирожное, а не горсть. Поблагодаришь.

— Одно? — Софья огорченно нахмурилась.

— Одно. Потом, если захочешь еще, подойдешь снова.

Девочка кивнула с серьезным видом, каким кивают дети, получившие важное поручение, и зашагала к столу, старательно обходя чужие ноги. Александра проводила ее взглядом и улыбнулась краем губ. Здесь, среди чужих, ее дочь училась тому, чему ее саму учили под присмотром няни — и, может быть, впервые это не казалось ненужной муштрой.

Когда она снова подняла глаза, в гостиной что-то переменилось.

Роман стоял посреди комнаты с гитарой. Рядом, за роялем, уже сидела Настя — прямая, бледная, положив руки на клавиши.