Сын помещика 14 - Никита Васильевич Семин

Достоевский. Мусоргский.

Что может объединять писателя, которому недавно позволили вернуться из небытия после каторги, и композитора, вокруг которого уже шепчутся как о надежде новой русской музыки с этим провинциалом? Крэмптон сцепил пальцы. Это наверняка не случайное знакомство. Это выстроенная связь. Винокурова не просто вывели на сцену — его вводят в круг людей, которые ищут «свой путь» в русской словесности и музыке. Тех самых, к кому прислушиваются оппозиционные и патриотические круги, кто умеет говорить с разночинцами, не вызывая у них отторжения.

И поверх всего — Елена Павловна. Великая княгиня, к которой в круг Винокуров попал чуть ли не с первых дней своего пребывания в русской столице.

Сэр Крэмптон закрыл папку, потом снова открыл. Он знал, что великая княгиня опекает редакционную комиссию по крестьянской реформе. Знал, какие силы крутятся вокруг нее. И вот теперь перед ним выстраивалась цепочка, каждое звено которой ложилось на свое место.

Винокуров появляется в Петербурге по протекции Краббе. Поет патриотические песни — сначала в салонах, оценивая реакцию высшего света, а затем — и перед самим императором. И после успеха, он же беседует наедине с государем и великой княгиней. Стал вхож в салон Елены Павловны. Или точнее — его ввели туда. Зачем? Отвлечь внимание от связи с братом императора? Или для получения новых знакомств и становления в светском обществе Петербурга «своим»? Далее — связан с Достоевским и Мусоргским. И при этом — человек из народа, провинциал, умеющий говорить так, что ему верят и офицеры, и дамы, и, судя по всему, те, кто стоит ниже по лестнице.

Крэмптон поднялся и прошелся по кабинету.

Он не знал, связан ли Винокуров с реформой напрямую. Но это и не имело значения. Достаточно было представить: этот человек сочиняет песню, воспевающую освобождение крестьян. Мелодию, которую подхватят в трактире и в казарме, на ярмарке и в гостиной. Мелодию, которая превратит разрозненные толки о реформе в общее чувство. И тогда реформа перестанет быть предметом чиновничьих споров — она станет народным делом. Позволит переломить несогласные умы, убедить крестьян в заботе русского императора о них, не допустить недовольства после ее введения… А это уже опасно. Для Британии — смертельно опасно.

В конце папки лежала небольшая брошюра. Крэмптон взял ее двумя пальцами, как берут вещь, способную укусить. Бумага серая, дешевая, печать грубая. Подпись — Никитин. А внутри — песни Винокурова.

Он прочел несколько строк и аккуратно положил брошюру обратно.

Вот оно. Не единичное выступление, не счастливый случай. Система. Песни, совершенно непохожие ни на что остальное, и тем привлекающие внимание к себе. И поется в них на любую тему, но объединяет их одно — они просты, легко запоминаются, минимум образов, чтобы даже последний дурак понял, что в них заложено. И в них нет ничего, что очерняло бы нынешние порядки в России или хотя бы ставило острые вопросы. Винокурова готовят как рупор нового патриотического течения. Вот эта брошюра… она не просто так. Его песни уже ушли в народ, уже печатаются, уже расходятся по рукам. Чтобы к нему отнеслись серьезно и оппозиционные круги, его сводят с Достоевским и Мусоргским — с теми, кто придаст его имени вес в литературных и музыкальных салонах. Елена Павловна и Константин Николаевич дают ему придворную защиту и связь с высшим светом. Провинциальный дворянин с поместьем — связь с землей, с крестьянством.

Из всего этого сэр Крэмптон сделал единственно возможный вывод.

Роман Винокуров опасен. Не как певец, не как поэт, не как очередной баловень салонов. Опасен как точка сбора патриотически настроенных граждан России всех слоев. Дворяне, офицеры, писатели, музыканты, разночинцы, крестьяне — все они могли собраться вокруг одного имени, одной песни, одного голоса. В пику только зарождающимся оппозиционным силам: всем этим студенческим кружкам, землячествам, теоретикам радикального толка… А Британия не могла допустить, чтобы в России появился такой центр. Это противоречит ее стратегии по сдерживанию России.

Сэр Крэмптон остановился у стола и посмотрел на папку так, словно та могла ответить на вопрос, который он еще не задал. Он понимал, что решение, которое сейчас созрело в нем — не из тех, что принимаются с легкостью. Но и не из тех, которые можно отложить.

— Такого допускать нельзя, — произнес он негромко, обращаясь не то к доверенному человеку, не то к самому себе.

Затем поднял голову и сказал то, что в этой комнате не произносилось вслух без крайней нужды:

— Устранить. Тихо. Так, чтобы никто не связал это ни с нами, ни с политикой. Несчастный случай, болезнь, что угодно — но без следа, ведущего сюда.

Доверенный человек кивнул, не задав ни одного вопроса. Он знал: если сэр Крэмптон отдает такой приказ, значит, чаша на весах уже склонилась, и все слова после этого — только лишний шум.

Глава 11

24 декабря 1859 года

Петербург. Доходный дом, где живёт Роман

Стоило мне проводить Шпаковского, как у дверей тот столкнулся с Тихоном.

— Господин, тут вам записку просили передать, — протянул слуга мне конверт.

Удивившись, от кого может быть послание, я вскрыл конверт, не выходя из прихожей, и быстро прочитал несколько коротких строк.

Оказалось, писал мне Милашин. Он сообщал, что условия нашего договора им выполнены. И в качестве доказательства к письму прилагалась копия приказа о его переводе в Варшаву, заверенная канцелярией. Все кратко, сухо, без просьб и без напоминаний.

Я тут же вспомнил о своей части договора. Обещал ведь забрать заявление о клевете, как только Милашин переведётся. Раз обещал, надо выполнять. Тем более когда мой оппонент свою часть уговора уже исполнил.

Я положил копию приказа в нагрудный карман и вышел из дома.

Полицейский участок не обошла подготовка к празднику. Помимо уже привычных запахов табака и сивухи от парочки задержанных выпивох, тут же у дежурного офицера стояла на рабочем столе иконка с Христом и лежала веточка ели, распространяя хвойный аромат, а рядом горели пара свечей. Полицейский поднял голову от бумаг, оглядел моё пальто и, видимо, решил, что пришёл проситель с достатком, потому что заговорил вежливо, хотя и без тепла.

— Чем могу-с?

— Подавал заявление о клевете, — сказал я. — На Милашина Ивана Сергеевича.

Он полистал журнал, водя пальцем по столбцам.

— Имеется такое. Что-то еще добавить хотите?

— Желаю его забрать.

— Никак нельзя, — покачал головой полицейский. — Бумага в деле,