Фантастика 2026-171 - Игорь Валерьевич Минаков

Сталин кивнул почти незаметно, выпуская струйку дыма. Его взгляд побудил меня продолжать.

— Технически японская армия отсталая. Их танки — это наши устаревшие «МС-1», беспомощны против «БТ», а тем более — перспективных «тридцатьчетверок». В начале кампании их авиация била нашу — их истребители были маневреннее. Пока мы не получили новые «Чайки» и пока в небо не поднялась группа Смушкевича. После этого господство в небе стало нашим. Однако важно понимать, что на Халхин-Голе мы имели дело с отборными, императорскими частями. Элитой.

— А наши войска? — спросил Сталин, перебивая, но не меняя интонации. — Как дрались?

Здесь нужно было быть предельно точным. Ничего лишнего, но и не приукрашивать.

— Кадровые части — хорошо. Очень хорошо. 36-я мотодивизия Петрова, 57-я стрелковая Галанина из Забайкалья. 82-я стрелковая с Урала… — я позволил себе небольшую, но необходимую паузу, — первое время сражалась плохо. Была развернута из приписного состава, не обучена. Но научилась. Танковые бригады — основа нашего успеха. Особенно 11-я, комбрига Яковлева. Без двух танковых и трех мотоброневых бригад мы не окружили бы их 6-ю армию так быстро. Вывод, который я сделал заключается в том, что нам нужно резко, в разы, увеличивать долю бронетанковых и механизированных войск. Артиллерия наша японскую превосходила во всем, особенно в мастерстве стрельбы. В целом… наши войска стоят значительно выше.

Я видел, как Калинин переглянулся с Молотовым. Берия сидел неподвижно, только его глаза, скрытые стеклами пенсне, следили за мной неотрывно.

— Как помогали вам представители Ставки? — снова спросил Сталин. — Кулик, Павлов, Воронов?

Ловушка. Вопрос на лояльность и на правдивость. Откровенно говоря перечисленные вождем товарищи имели дело в основном с командармом Штерном, но мне полагалось быть в курсе. И потому я осторожно заговорил:

— Воронов помог отлично. Его работа по планированию артогня и организации подвоза боеприпасов была безупречной, — ответил я. — Павлов поделился с нашими танкистами испанским опытом. Это помогло. Что касается Кулика… — я постарался выбрать формулировку как можно тщательнее, — я не могу отметить какой-либо существенной пользы от его пребывания.

В кабинете на секунду стало так тихо, что слышно было, как потрескивает табак в трубке Хозяина. Критиковать ставленника Ворошилова, да еще после только что закончившейся чистки командного состава…

Это была прогулка по минному полю, но и лукавая полуправда здесь могла оказаться смертельной. Сталин молча кивнул, как будто услышал что-то ожидаемое. Его взгляд, казалось, проникал сквозь меня.

— Продолжайте.

— Сражения на Халхин-Голе для всех нас — от красноармейца до командующего — были большой школой. Жестокой, но нужной. Думаю, японская сторона тоже сделала для себя правильные выводы о силе Красной Армии.

— К сожалению, — голос Сталина стал еще тише, и все невольно наклонились вперед, чтобы расслышать, — в войне с Финляндией многие наши соединения показали себя плохо. В неудовлетворительном состоянии армии во многом виноват бывший нарком обороны Ворошилов. Он не обеспечил должной подготовки. Его пришлось заменить товарищем Тимошенко… Тимошенко лучше знает военное дело. Итоги финской кампании мы обсудили на Пленуме и наметили ряд мер.

Он говорил это не столько мне, сколько всем присутствующим. Это был приговор целой эпохе в руководстве Красной Армией. И моя роль в этой смене вех была теперь ясна всем, кто сейчас прислушивался к словам вождя.

— Скажите, товарищ Жуков, — вступил в разговор Калинин, сдвинув на лоб пенсне, — а с какими главными трудностями вы столкнулись в Монголии?

Странно, почему они снова возвращаются к Халхин-Голу?

— Главная трудность — тыл, — ответил я без особых раздумий. — Все — от патрона до полена для костра — везли за семьсот километров. Ближайшая станция снабжения — в Забайкалье. Кругооборот машины — полторы тысячи километров. Расход горючего — чудовищный. В преодолении этого хорошо помог Военный совет ЗабВО и лично командарм Штерн. А из бытовых… — я позволил себе чуть снизить тон, — комары. Их там тучи. Японцы спасались накомарниками. У нас их не было. Изготовили с большим опозданием.

В углу кто-то тихо хмыкнул. Суровый быт войны был знаком многим из участников совещания.

— Какую же главную цель, по-вашему, преследовали японцы? — не отставал Калинин.

— Ближайшая — захват территории МНР за Халхин-Голом. Дальняя — создать укрепленный рубеж по реке, чтобы прикрыть строительство второй стратегической железной дороги к границам нашего Забайкалья, в обход КВЖД. Это был пробный шар. Проверка нашей решимости и прочности наших границ.

Сталин снова заговорил, и разговор о войне с Японией был немедленно закрыт. По крайней мере — в рамках этого совещания.

— Теперь у вас есть боевой опыт, товарищ Жуков. Ценный опыт. — Он медленно обвел взглядом присутствующих, а потом снова остановил его на мне. — Принимайте Киевский Особый военный округ, Георгий Константинович. И используйте этот опыт в подготовке войск.

Это был не предложение. Это был приказ. Приказ, который я и ждал, и которого одновременно опасался. Киевский округ — самый мощный, самый важный, растянутый вдоль всей новой границы с недавно приобретенными территориями. Границы, которую через полтора года пересекут танковые клинья вермахта.

Я встал на вытяжку.

— Служу Советскому Союзу.

Совещание, вернее мое на нем присутствие, было окончено. Я повернулся и вышел из кабинета, чувствуя на спине тяжесть множества взглядов. Впереди была не только новая должность. Впереди была гонка со временем.

Год и шесть месяцев до начала самой масштабной войны в истории. И сейчас, с мандатом Сталина в кармане и с опытом двух войн за плечами, я должен был сделать то, ради чего сюда попал — попытаться изменить ход истории.

Начав с Халхин-Гола и Финляндии и продолжив в Киевском округе. Ведь каждая минута отсрочки отдавала на растерзание агрессору миллионы жизней. Они еще живы, готовятся к встрече Нового года, но у Гитлера для них заготовлены бомбы, снаряды, пули.

Пока я был в Монголии, а затем на Карельском перешейке, мир за пределами СССР катился в пропасть. «Странная война» на Западе. Французы и англичане, обладающие подавляющей силой, отсиживались за линией Мажино, пока Гитлер громил Польшу.

Это противоречило всякой военной логике. Я не был дипломатом, но как военный понимал, что такая пассивность — либо глупость, граничащая с предательством, либо грязный, циничный расчет. А вернее — и то и другое.

Как оказалось, такие вопросы интересовали не только меня. Сержант НКВД — мой московский водитель, обычно весьма немногословный, пока мы выезжали с территории Кремля, вдруг спросил:

— Товарищ комкор, как, по-вашему, понимать это бездействие Запада? Что они ждут? Ведь Гитлер их сожрет по одиночке!

— Сожрет, сержант, — ответил я. — Уже сожрал.

— А что же дальше, Георгий Константинович?.. Англия или…

— Или, дружище, — сказал я. — Именно «или»…