Фантастика 2026-171 - Игорь Валерьевич Минаков

Александры — книжки для девочек, теплые шерстяные носки для меня. Я же привез им из Ленинграда — старшей финскую шапочку, а младшей и шапочку и варежки. А жене — духи «Красная Москва».

Позже, когда девочки, наконец, заснули, утомленные впечатлениями, а мы с Александрой остались одни на кухне с недопитой бутылкой, она спросила тихо:

— Страшно там было?

Я понял, что она спрашивает не о том страхе, который испытывает любой нормальный человек, когда в него стреляют. Она спрашивала о другом страхе. О том, что сидит глубоко внутри каждого, кому есть кого терять.

— Нет, — ответил я. И это было правдой. За себя я не боялся. Была холодная концентрация, расчет, ответственность. — Хотя временами — тяжеловато.

Она молча кивнула, налила нам еще шампанского. Накрыла рукой мою, шершавую, со следами мелких ран и обморожений. Это простое, человеческое прикосновение здесь, в тепле, казалось чем-то нереальным.

За окном начали бить куранты, отсчитывая последние секунды старого года. 1939-й — первый год Второй Мировой войны — уходил. Миллионы людей верили сейчас, что следующий год будет лучше.

И это правильно, потому что наступающий 1940-й не чета 1941-му, который оборвет жизни многих из них. Александра, подошла сзади, обняла меня, прижавшись щекой к спине. Сказала тихо:

— Не печалься. Настал Новый год. Все наладится.

Я не ответил. Просто смотрел в темноту, зная, что не наладится, что самое страшное — впереди. И что эта тихая, хрупкая жизнь за моей спиной — вот это тепло, запах волос жены, сонное дыхание дочерей за стеной — это и есть то, что я должен защитить.

Ценой чего угодно. Даже той, которую сам еще до конца не осознаю. Куранты отзвенели. Наступил 1940-й год. Тишина за окном стала еще глубже, еще зловещее. Я отвернулся от стекла.

— Ложись спать, Шура. Завтра рано вставать. Собираться в дорогу.

— А ты?

— Я тоже. Сейчас только…

Договорить я не успел. В дверь позвонили. Резко требовательно. Я успокоительно похлопал Шуру по плечу и пошел открывать. Повернул ключ в замке. Распахнул створку в двери. Военный в кожаном пальто, сдернул с руку крагу. Осведомился:

— Жуков, Георгий Константинович?

— Да, я комкор Жуков. В чем дело?

— Вам придется проехать со мной.

— В чем дело?

Вместо ответа он предъявил удостоверение. Твердую, темно-красную книжицу с золотыми тиснеными буквами. Это был человек из Особого отдела ГУГБ НКВД. Судя по знакам различия в петлицах — в чине капитана.

— Вам придется проехать со мной, — повторил он.

Он не смотрел мне в лицо, его взгляд была направлен вглубь квартиры, будто фиксируя обстановку для будущего обыска. Все внутри меня сжалось тугой, стальной пружиной. Мысли метались с бешеной скоростью.

В чем причина? Финская кампания? Интриги Маленкова? Или… Зворыкин? Канал снабжения из-за океана провалился? Или то, о чем предупреждал Грибник — внутренняя чистка, которая добралась и до меня, несмотря на успехи?

— По какому вопросу? — спросил я, не отступая от порога.

Давить авторитетом на этого человека было бесполезно, но можно было потянуть время, чтобы понять, в чем заключается мой прокол.

— Вопросы зададите на месте, — последовал ответ. — Одевайтесь. Машина ждет.

Я повернулся. Александра Диевна стояла в дверях комнаты, белая как полотно, прижимая к себе девочек, которые испуганно жались к ней, не понимая, но чувствуя, что происходит что-то страшное. Их глаза были полны немого вопроса.

— Шура, все в порядке, — сказал я, и мой голос прозвучал на удивление спокойно. — Вызов по службе. Скоро вернусь.

Это могло оказаться правдой, хотя из таких «служебных» отлучек часто не возвращались. Если бы это был арест, капитан был бы не один. Он бы предъявил постановление. Сопровождающие его чекисты начали бы обыск.

Впрочем, арестовать меня могли и после предварительной беседы, а обыск начать позже, и без моего присутствия. Так что ничего еще не кончилось и расслабляться пока было рано. Да я и не расслаблялся с той минуты, когда осознал, что и в самом деле стал Жуковым.

Я натянул шинель поверх домашней гимнастерки, сунул в карман коробку «Казбека» и коробок спичек. Не забыл свой армейский планшет с карандашами — привычка. Сотрудник ГУГБ наблюдал за каждым моим движением терпеливо, но и не поощряя промедление.

— Папа… — робко окликнула меня Эра.

— Ложитесь спать, — бросил я через плечо, уже выходя в подъезд.

Лифт молча спустился вниз. В подъезде, у черного, тускло поблескивающего «Бьюика» с затемненными стеклами, ждали еще двое. Без слов открыли заднюю дверь. Я сел. По бокам от меня устроились сопровождающие. Капитан сел впереди. Машина тронулась плавно.

Новогодняя Москва проплывала за стеклами. В окнах домов горел свет. Люди продолжали праздновать. Куда меня везут? На Лубянку? В Лефортово? Или на какую-нибудь конспиративную квартиру для «беседы»? Сопровождающие молчали.

В машине пахло кожей, табаком и ружейной смазкой. В голове вертелись кадры из перестроечных фильмов — допрос в мрачном застенке, мат-перемат, мордобой. Нет, хрен вам на рыло. Я терпеть не стану.

Машина свернула в сторону Арбата, углубившись в сеть переулков. Остановилась у ничем не примечательного четырехэтажного особняка дореволюционной постройки. Окна его были темными. У подъезда скучали часовые.

— Выходите.

Меня провели через черный ход, по лестнице без ковровых дорожек, на третий этаж. Дверь в кабинет, обитую черной кожей, приоткрыли. Внутри за массивным столом, в свете единственной настольной лампы с зеленым абажуром, сидел человек.

Почти такое же, как на капитане, кожаное пальто, было небрежно наброшено на спинку стула. Его обладатель читал какие-то документы и не поднял головы при моем появлении. Я узнал его…

Пётр Алмазный, Игорь Минаков

Жуков. Если завтра война

Глава 1

Капитан госбезопасности, что привез меня, щелкнул каблуками.

— Товарищ народный комиссар внутренних дел, комкор Жуков по вашему приказанию доставлен.

— Ожидайте за дверью, — прозвучал знакомый, маслянисто-спокойный голос.

Дверь закрылась. Мы остались одни. Берия наконец отложил папку, снял пенсне и протер его платком. Его взгляд, за стеклами казавшийся рассеянным, теперь был тяжелым и пристальным.

— Садись, Георгий Константинович. Прости за столь поздний вызов. Понимаю, Новый год, семья… Однако обстоятельства не позволяют нам тратить драгоценное время.

Я опустился в жесткое кожаное кресло напротив. Облегчения не было. Было лишь понимание, что попал из огня в полымя, но полымя это, возможно, было единственным шансом не сгореть дотла.

— Вы произвели на меня впечатление человека дела, — перешел Берия на «вы», закуривая папиросу в длинном мундштуке. — И ваши успехи на Карельском перешейке подтвердили это впечатление, но сейчас,