Дубликат - Леонид Жилеев

Ульяной поднос, на подносе стакан чая и тарелка с парой булочек. Ну, молчит и молчит; я дожёвываю сосиску и уже нацеливаюсь на компот, когда Ульяна лезет в карман и достаёт оттуда утреннюю порцию джема, которую всё так же молча ставит передо мной. И ведь видно, что Ракете чертовски не хочется этого делать, что она пересиливает себя, но делает. Тоже интересно: что стало причиной этому поступку — сценарий, импровизация, свобода воли или накачка, допустим, Алисы? Но что бы там ни думала вожатая и прочие аборигены, но я не могу обидеть Ульяну — просто не могу. Для меня Ульяна — это прежде всего та девочка, которая бросалась в шахте защищать меня от Шурика, которая спала у меня на руках, которая прибегала ночью к моему домику, чтобы поцеловать, и убегала счастливая, которая одна из всей компании махала мне руками, морально поддерживая меня во время моего первого удачного побега, — это настоящая Ульяна, а не здешняя мелкая пакостница. Да и здесь она оказалась лучше, чем пыталась создать о себе мнение, поэтому я молча беру этот несчастный джем, улыбаюсь и ставлю его на поднос перед Ульяной. Та какое-то время думает, потом вскрывает упаковку, берёт одну булочку — ту, что побольше, естественно, — и мажет её джемом, а тарелка со второй булочкой и остатки джема оказываются передо мной. Не капризничаю. Всё это, повторяю, происходит при полном молчании обеих высоких сторон; только когда я вымазываю остатки джема на свою булочку, мы смотрим друг другу в глаза и коротко киваем. Кажется, какое-то перемирие между нами установлено; кажется, персональных пакостей можно не опасаться, хотя разговаривать со мной по-прежнему не хотят.

Обед закончен, относим с Ульяной грязную посуду на мойку, выходим из столовой и разбегаемся каждый по своим делам. Ульяна — я так думаю — на промысел членистоногих, а я — выполнять последние два пункта сегодняшнего задания: медпункт и библиотеку, причём последний пункт — обязательный: почтовый ящик на странице Шопенгауэра никто не отменял.

Медпункт. Ничего не могу о нём сказать, кроме того, что он полностью повторяет все лагерные медпункты, виденные мной до того, включая и самый первый, и отличается от самого первого только одним: в нём нет Виолы. В нём нет Виолы, а та докторша, что имеется в наличии, при всём портретном сходстве, совершенно не похожа характером, а очень напоминает замотанного жизнью и низкой зарплатой участкового терапевта из районной поликлиники.

— Здравствуйте, мне бы обходной подписать.

— Давай сюда. Жалобы на здоровье есть?

— Нет.

— До свидания.

И всё это — не поднимая головы от журнала.

В библиотеке вообще всё без изменений, даже Женя такая же, как везде, и, как и в шести предыдущих лагерях, отметины на нужной мне странице: подчёркнутое ногтем слово и углубление от остро заточенной спички в углу страницы. Кто-то ещё продолжает двигаться передо мной — в каждом лагере, в котором я побывал, я вижу эти метки. Может, и мне продолжить путешествие? Но, как бы там ни было, завтра мне предстоит наведаться в библиотеку ещё раз, чтобы оставить свой автограф. Осторожно, чтобы не разбудить хозяйку, покидаю библиотеку — я поставлю закорючку в обходном сам — и в дверях сталкиваюсь с Леной. От неожиданности Лена вздрагивает, роняет «Унесённых», я бросаюсь поднимать, Лена тоже бросается поднимать, мы бьёмся лбами. И всё это — под язвительные комментарии свежепроснувшейся Жени: что-то про то, что сотрясения кое у кого точно не будет в связи с отсутствием мозгов, и про то, что клеить переплёт за нас она не намерена, и лучше бы этому переплёту вообще уцелеть, потому что у Жени бедная фантазия и казнь для нас будет не самая изощрённая. К счастью для нас, всё заканчивается благополучно, меня даже не выгоняют из библиотеки, пока Женя проверяет целостность издания. Выходим наконец наружу и на крыльце облегчённо улыбаемся друг другу. Ну, это я улыбаюсь, а Лена коротко смотрит на меня, чуть поднимает уголки губ и опять опускает взгляд на свои туфли. Неловкость, неловкость, неловкость…

— Ты прости меня, неуклюжего, я так увлёкся игрой в индейцев, что не заметил тебя.

— В индейцев?

Лена прекращает разглядывать ступеньки крыльца и смотрит на меня — с интересом смотрит. Ну да, я же странный.

— Здесь? В библиотеке?

И опять взгляд опустила.

— Ну да. Нужно было проникнуть в этот вигвам, поклониться шаманке по имени Спящая Черепаха и взять у неё чёрную бусину для моего вампума.

Показываю обходной.

— …Но моё столкновение с Осторожной Ланью отвлекло Спящую Черепаху от общения с духами предков и рассердило её. Придётся самому выпиливать чёрную бусину.

— Понятно.

Когда Лена переводит этот бред на человеческий язык, она улыбается уже по-настоящему. Редкий случай в жизни лагеря: Лена улыбается.

Лена задумывается, а потом неожиданно спрашивает:

— А Коробка на Голове сумеет сам выпилить чёрную бусину? Потому что великий вождь Большая Панама иногда проверяет, настоящие ли бусины на вампуме.

Офигение. Этим словом описывается моё состояние в настоящий момент. Вообще-то — другим словом, но воспитание и рамки письменного текста не позволяют мне его применить. Поэтому я стою и… Что там Алиса говорила про «подобрать челюсть»? Ладно, игру в индейцев Лена поняла и приняла, в принципе, она может, когда захочет, но «Коробка на Голове»! Как? Откуда? До этой эпохи ещё пятнадцать лет минимум. Информация просачивается снаружи? Семён? Пионер? Прочие двойники? Ещё один пионер — не хочу вспоминать о нём, поэтому не называю? Они что, ходили здесь с коробками и пакетами на головах? Но чтобы такое разошлось по циклам, аборигены должны испытать сильные эмоции — вспоминаю концерт и восторг Алисы от никогда не слышанных ей песен. Ещё раз — как? Потом вспоминаю «Человек-ящик» и несколько успокаиваюсь, Лена — девушка начитанная, так что версия вполне живая.

— Пойдём ко мне в вигвам, Осторожная Лань поможет Коробке на Голове обмануть Большую Панаму.

Тут Лена не выдерживает и начинает смеяться.

— Видел бы ты себя сейчас. Пошли, помогу, Коробка на Голове.

Пять секунд весёлой Лены — и всё приходит в повседневную норму. Опять скромная и стеснительная девушка идёт, молча глядя под ноги, по аллее лагеря, и от того, что рядом с ней идёт малознакомый пионер, она ещё больше стесняется, и стесняется своей неловкости, и стесняется этой своей неловкости от своей неловкости, и далее по экспоненте — и я физически чувствую растущую перегородку между нами. А может, это специально, может, Лена ни черта не стесняется, а только имитирует