Дубликат - Леонид Жилеев

могу считать свою обязанность присутствия на мероприятии исполненной. На награждение и чествование победителя сил моих точно не хватит; я тихонечко, прячась за спинами пионеров, отступаю к дверям столовой и, представляя себя маленьким серым мышонком, ускользаю. И сразу встаёт вопрос, куда податься — с учётом того, что я хочу сейчас просто побыть один. Если лагерь восстанавливает статус-кво после моих попыток его раскачать, то из мест общего пользования отпадают: пляж, спортплощадка, сцена, остановка и, на всякий случай, площадь. К себе я тоже не пойду — вдруг кто вспомнит о моём существовании, а я послать не смогу. Так что посижу до отбоя на пристани — и спать.

Прохожу по мосткам, взгляд на секунду задерживается на лодках, задумываюсь, но нет. Ещё искать начнут; потом, когда понадобится, придётся лодку с боем выбивать, поэтому прохожу мимо. На дебаркадере сажусь на настил, спрятавшись за надстройкой так, чтобы меня не было видно с берега, и некоторое время просто сижу и смотрю на лунную дорожку на воде. Я всё же устал. Даже не знаю, что лучше: плыть по течению лагерной жизни, используя известный мне календарь цикла в своих интересах, почти не тратя сил, но медленно сходя с ума от одиночества и скуки; или, вот как вчера и чуть-чуть сегодня, пытаться раскачивать ситуацию, а к концу дня чувствовать себя загнанной лошадью, причём выматываясь и телом, и духом.

Вспоминаю прошедший день: утреннее закаливание, будь оно неладно, радость Мику от моего прихода и чуть-чуть приоткрывшаяся мне Алиса, игра с Леной в индейцев и опять Мику: «Ручей журчит для всех, но о чём журчит ручей, поймёт только великий шаман» — это она меня, Коробку на Голове, великим шаманом назвала? Вспоминаю обед с Ульяной и её неловкие и из-за этого трогательные шаги к примирению. А ещё — гадание Слави и её слова про результат, который есть, но растолковать его она не может, и про то, что меня ждёт много волнений — она какое-то другое слово подбирала, но не подобрала. Может, не волнений, а приключений? Ох, бедная-бедная моя жо… Шея! Да, моя шея!

Вода тихо плещет об борт дебаркадера, и я понимаю, что мне уже давно хочется искупаться. Раздеваюсь, складываю одежду тут же на настил, рядом пристраиваю сандалеты и солдатиком вхожу в воду. Пусть головой вниз ныряют другие — как-то, в алфавитном порядке: Алиса, Ольга, Славя, Ульяна — эти могут, а для меня это слишком большое приключение. Проплываю пару раз вдоль борта, наслаждаясь тёплой водой, выбираюсь на палубу, прислушиваюсь — никого? Снимаю семейники и выжимаю их, по возможности, насухо. Только успел их выжать, как слышу хлюпание воды под мостками: кто-то идёт. Надевать ещё влажные трусы не хочется, поэтому надеваю шорты прямо на голое тело и сажусь на прежнее место.

Ольга.

— Я следила, как ты играешь. Ты же не хотел играть, а сыграл в полную силу.

— Знаете, Ольга Дмитриевна, — отвечаю я, тщательно выговаривая имя и отчество, — я подумал, что если я просто сдам первую же партию и уйду, то обижу Шурика, Алису, Славю — да всех, они-то хотели по-настоящему победить. А болельщики — те хотели поболеть, и их обмануть ещё труднее было бы.

У меня так и не получается отделить себя от обитателей лагеря. Никак. Поэтому их мнение меня до сих пор волнует. Я могу отключиться и уйти в себя, могу не обращать внимания, если занят или человек мне не интересен, но поставить перегородку «я — они» я не могу.

«Вы мне симпатичны. Несмотря на ваш двухнедельный круговорот. Вы словно выполненные гениальным художником портреты неких людей, только не на холсте, а в смоделированной двухнедельной реальности, портреты, обладающие собственным интеллектом, душой и совестью. Способные сами творить и чувствовать». А у одного из этих портретов что-то сбилось в настройках, и его реальность всё длится и длится.

— На тебя ставки делали, ты знаешь?

Пожимаю плечами — неинтересно.

— На всех делали, я так думаю.

Сейчас уже Ольга пожимает плечами, ей это тоже не особо интересно.

— Если ты пообещаешь не подглядывать, я тоже искупаюсь.

— Я, конечно, пообещаю, но как вы проверите, что я не подглядываю?

— А ты пообещай, а там делай, как считаешь нужным.

— Купайтесь.

Ольга разувается, снимает форму и, оставшись в купальнике, прыгает в воду. Разумеется, почти без брызг и не позорным солдатиком, в отличие от меня. Я жду, пока она наплавается, подаю ей руку, помогая выбраться, а потом ухожу на противоположный борт дебаркадера и жду её там. А ведь помогло купание-то. Вода смыла и пот, и все сегодняшние заботы.

— Мне даже немного обидно, что ты не подглядывал.

— Обещал же.

Мы уже прошлёпали босыми ногами по доскам мостков, обулись, помогая при этом друг другу сохранить равновесие, и идём к домику. Пионеры набрались впечатлений за день и уже расползлись по койкам — даже Лены нет на привычной лавочке. Наверное, если бы не разница в статусе, Ольга взяла бы меня сейчас под руку — это с учётом некоторой сложившейся доверительности в отношениях и осознания обоими отсутствия нижнего белья на компаньоне. Кстати, какой-то шов на шортах неудачно расположен, без трусов это чувствуется.

— Ольга Дмитриевна, что со мной не так?

— А что с тобой не так?

— Я вчерашний вечер вспоминаю. Когда половина отряда и вы тоже просили меня за Ульяну, а на мой вопрос вы ответили, что причина во мне.

— Не бери в голову, Семён. Всё с тобой так.

Судя по смене интонаций, минута откровенности закончилась. Ну, закончилась так закончилась, поэтому не пристаю с расспросами, а иду, наслаждаясь поздним вечером. Наслаждаясь тишиной, гудением жуков и шелестом листьев, которые нисколько не нарушают эту тишину; сдвоенным шорохом наших шагов, судя по которому, хоть откровенности и закончились, но связь между нами с Ольгой ещё держится. Поднимаю взгляд и замечаю на фоне звёзд сову, бесшумно пересекающую наш курс. Глубоко вдыхаю и прикрываю глаза на мгновение — и понимаю, что, несмотря ни на что, в этот вечер я счастлив. Просто потому что счастлив, как давно уже не был. А ещё, кажется, день прожит не зря.

Подходим к домику, у крыльца Ольга понимающе смотрит на меня, и даже не верится, что она живёт всего неделю и ещё столько же ей осталось; кажется, что ей действительно её двадцать пять, и это были очень разнообразные двадцать пять лет. Хочет что-то сказать, но говорит, улыбнувшись, совсем другое:

— Если хочешь что-то взять