Дубликат - Леонид Жилеев

Я беру это что-то, чёрное сатиновое казённое что-то сорок восьмого размера, беру ещё зубной порошок со щёткой, надеваю в кустах сухие трусы и отправляюсь к умывальникам чистить зубы. Надо будет завтра у Ольги или у Слави чистый комплект формы попросить.

Когда возвращаюсь в домик, Ольга уже спит.

— Спокойной ночи, соседка, — тихо шепчу я и следую её примеру.

III. Конверсия

Утром опять просыпаюсь одновременно с Ольгой. Деликатно отворачиваюсь лицом к стене и, пока она одевается, скрипя кроватью, пытаюсь уловить и запомнить увиденный сон. Но, как и большинство снов, он не задерживается в памяти. Вроде бы это повторение или продолжение сна вчерашнего, про катакомбы; вроде бы начинается всё в лесу по дороге в старый лагерь; вроде бы я ищу Шурика и падаю в Алисин провал. И в лесу, и в бомбоубежище, и в шахте я опять гоняюсь за людьми, или не за людьми, или за не совсем людьми — не поймёшь. Помню ещё, что мне очень грустно было и очень жалко кого-то.

— Встаёшь?

Ольга замечает, что я не сплю.

— Непременно.

— Тогда доброе утро.

— Ага, и вам того же.

Хлопает входная дверь, Ольга выходит на улицу, и я выползаю из-под одеяла. Шорты, рубашка, сандалеты, полотенце, мыло, зубная щётка, порошок. В голове, пока одеваюсь, формируется список текущих дел: попросить новую форму или постирать старую, договориться о бане, отметиться в библиотеке — личная обязательная программа на сегодня. Есть ещё общелагерная программа, и вожатая будет потом плохо спать, если не загрузит меня по полной. Повседневные бытовые проблемы, которые съедают девяносто процентов времени, чтоб их. Выхожу на крыльцо: сборная лагеря по утреннему бегу уже в полном составе.

— Привет, Славя.

— Доброе утро, Семён. После завтрака не исчезай, пожалуйста.

— Гм. А что будет?

— Сюрприз тебе Славя приготовила, — вмешивается Ольга. — Мы бежим или вы тут ещё побеседуете?

— Бежим, бежим, бежим… Семён, не забудь.

И уносятся в направлении горизонта, а я отправляюсь умываться. Я не знаю почему, я не собирался, честное слово, оно само получилось, но я опять снимаю рубашку и опять плещу на себя ледяной водой. Я хотел успеть до того, как появятся Ольга со Славей, поэтому торопился, но не успел. Есть у меня подозрение, что бегуньи тоже поторопились с целью проследить за моим утренним стриптизом.

— Физкульт-привет!

Нет, я честно не хотел с ними пересекаться, но опять я стою голый по пояс, только сегодня с полотенцем в руках. Опять девушки ради меня прервали пробежку. Опять мокрые пятна на моих шортах провоцируют на вопрос про дождь и ветер — правда, это Ульянкин вопрос. Опять я их стесняюсь. Не надо было ждать, пока они отправятся на пробежку, — надо было сразу хватать полотенце и идти умываться. Завтра попробую прийти чуть позже: между бегуньями и остальными девочками из отряда есть несколько минут времени, надо только угадать.

— Девушки, хватит меня разглядывать, вы или присоединяйтесь, или дальше бегите. А то я вас стесняюсь.

— Присоединиться? А мылом поделишься?

Славя задумчиво смотрит на меня, берётся за край безрукавки и слегка тянет его вверх. «Славя, мне пощекотать твоё пузико?» — надо бы спросить мне, но язык меня не слушается. Всё, что я могу, — это с трудом сохранять ироничное выражение на морде лица — по крайней мере, я считаю, что мне это удаётся; но, чтобы откровенно не пялиться, приходится расфокусировать взгляд. Когда на свет божий показывается пупок, Славя резко одёргивает безрукавку, расправляя её, и оглядывается на вожатую.

— Побежали, Ольга Дмитриевна?

— А я думала, ты Семёна попросишь спинку потереть. Побежали, а то к линейке не успеем.

Перед тем как скрыться за кустами, Славя ещё успевает оглянуться и показать мне язык. Вот сейчас оне просто поправляли безрукавку? Или оне меня сейчас дразнили? Или оне меня соблазняли? Или это был элемент естественного поведения, и Славя решала, не облиться ли ей ледяной водой? Я уже боюсь думать о том, что меня ждёт на складе.

Возвращаюсь в домик как будто бодрый и посвежевший, а на самом деле дрожащий от холода — надо прекращать утренние измывательства над организмом. Там же, где и вчера, пересекаюсь с бредущей к умывальникам девчоночьей зомби-командой.

— Привет, спящие красавицы.

— Обзывается, — бурчит Ульяна.

— Доброе утро, Сенечка.

Мику находит в себе силы улыбнуться. А я только мысленно вздыхаю: ну хоть не Семечкой обзывают, и то хорошо.

— Спасибо, Микуся.

Алиса опять фыркает, Лена в знак приветствия только молча кивает и коротко улыбается. Ну, значит, я уже перестал быть чужим, раз со мной так по-свойски здороваются.

Заношу умывальные принадлежности в домик и устраиваюсь в шезлонге, передвинув его так, чтобы просматривалась вся наша аллейка, чтобы можно было видеть домик Лены и Мику. Возвращается после пробежки Ольга, переодевается в домике.

— Семён, линейка.

— Ольмитриевна, время ещё есть. Честное пионерское, я там буду.

— Не засни тут.

Ольга скептически смотрит на меня, потом прослеживает направление моего взгляда.

— Понятно всё с тобой. Знаешь, я не могла придумать, куда тебя пристроить на сегодня, но теперь ясно: ты поможешь в уборке музыкального кружка.

Кажется, вожатая только что воспользовалась правилом: «Чтобы сделать процесс управляемым, надо его возглавить». Она вот, в отличие от меня, уверена в существовании этого процесса. Я вообще-то собирался девочек дождаться, чтобы вместе на линейку пойти — не с Ольгой же под ручку мне там появляться. А уборка… Можно и помочь, конечно. Правда, все тут сами справляются, и моя помощь оказывается востребованной только в библиотеке и медпункте. Ну, хоть рояль отодвину, а потом поставлю на место.

— А как же Славя — она на складе меня ждёт.

— Ты там нужен ровно на две секунды, а с уборкой Славя сама справится. Ну всё, линейка через пять минут. Опоздаешь — до самого отъезда будешь иметь бледный вид.

Что там дальше? Сегодня нужно опять пинать аборигенов, несмотря на то что это выматывает. Когда они хоть чуть-чуть, но показываются из-за своих масок: «Вот они мы, живые!» — я как будто сам доказательства получаю, что я тоже живу. Какое же удовольствие было бы, если бы я однажды увидел, как кто-то из них просыпается и осознаёт себя. Вспоминаю, как я долго считал, что аборигены всё-таки живут по-настоящему, а это я попадаю раз за разом в один и тот же недельный отрезок времени; как убедила меня только метка, собственноручно оставленная мной в Шопенгауэре.