"Фантастика 2026-186". Компиляция. Книги 1-25 - Айлин Лин

— С Иваном Трофимовичем Фатьяновым поговорить надо. Дело срочное, — спокойно, без вызова сказал я.

— Иди отсель, рванина! — рыкнул мужик, делая шаг вперед, чтобы прогнать нас, но тут его взгляд зацепился за перевязанного человека в нашей компании, и охранник осекся. — Митроха? А ты чего с этими?

Я даже не сразу сообразил, к кому он обращается, пока Немой не поднял голову.

— А, ну да, ты ж мычишь только… — спохватился привратник, подходя ближе к решетке. — Погодь. А где зять-то наш? Ты же при нём всегда как цепной пес трешься. Или стряслось чего? Чего ты весь в кровище-то?

Тяжелый, цепкий взгляд охранника — мужика хоть и немолодого, но явно битого и бывалого — медленно сполз с лица Немого на мою правую руку. Я держал её в глубоком кармане куртки, намертво сжимая рукоять револьвера. Видимо, скрыть угловатые, угрожающие очертания взведенного «Смит-энд-Вессона» от его профессионального взгляда мне не удалось. Повисла тяжелая, звенящая тишина.

Мужик тут же подобрался, взгляд его заледенел. Он коротко махнул рукой кому-то за воротами, и уже через считанные секунды из-за калитки бесшумно выросли еще два дюжих охранника. Щелкнули взводимые курки — нас держали на мушке сразу двух револьверов.

— Ты чего там, малец, в кармане мацаешь? — обманчиво тихо, с угрозой спросил привратник.

— Нам нужно поговорить с купцом Фатьяновым. И это то, что ему очень важно будет услышать, — спокойно ответил я.

Медленно, демонстративно разжав пальцы, я вытащил револьвер из кармана двумя пальцами за ствол. Плавно, чтобы у охраны не сдали нервы и никто не пальнул с перепугу, я отставил «Смит-энд-Вессон» в сторону, аккуратно положив его на небольшую деревянную лавочку у ворот.

— С револьвером — поговорить к моему хозяину пришел? — криво усмехнулся охранник, но оружия не опустил.

Тут замычал Немой. Привлекая внимание, он стал настойчиво кивать и показывать подбородком на левую сторону моего пиджака — во внутренний карман, где были сложены исписанные удивительно неплохим почерком листы с убийственным компроматом на Буримова.

— Покажь, что там у тебя, — хмуро потребовал охранник.

— Покажу. Но только издали, если у тебя зрение хорошее. А в руки не дам. Как и сам не дамся, — я жестко обозначил границу. — Тут, дядька, хочешь — стреляй меня, хочешь — на ремни режь, но бумаги до хозяина дойдут только со мной.

Привратник сплюнул под ноги и внимательно посмотрел на меня, потом на Немого. — Экий ты борзый… Самого Митрофана приволок. А он, стервец, такой, что и мне не всякий раз скрутить его получилось бы… Скажи хоть, что в бумагах-то?

— Там подробный рассказ о том, как зять обманывает своего тестя на большие деньги. Каким он неблагодарным псом оказался. И о том, как он мучает его дочку…

Лицо охранника мгновенно изменилось.

— Что⁈ А ну, бумаги дай сюда! Дай, малец! Коли всё так и есть, то слово говорю — верну тебе, и вместе пойдем прямо до Ивана Трофимовича.

Я с секунду подумал, взвешивая риски. Но всё же сунул руку за пазуху и протянул ему один из листов. Тот самый, который касался прежде всего наглых финансовых махинаций Буримова, хотя там же, в самом начале, было прямое упоминание о том, каким больным извращенцем оказался этот ублюдок в быту.

Охранник впился глазами в корявые строчки. Он читал медленно, шевеля губами, и лицо его наливалось дурной кровью.

— М-да… Игнатич еще тот поц… — наконец выдохнул он, возвращая мне лист.

Странно было слышать такое оскорбление из уст русского охранника. Но, наверное, это еврейское (точнее, идишское) ругательство звучало в его устах куда грознее и унизительнее, чем если бы он назвал православного человека любым самым скверным матерным эпитетом.

Евреев, а точнее жидов, в России не любили. Особенно в купеческой среде. Несмотря на то, что они по-прежнему были заперты в черте оседлости и не могли полноценно селиться, например, в Калуге или Москве, они всё равно оставались крайне опасными конкурентами в коммерции. Русскому купцу вести дела на Украине или в белорусских губерниях было невероятно сложно из-за феноменальной хватки еврейских торговцев, чьи словечки неизбежно проникали в купеческий сленг.

— Ну, чего там застыли? Кого принесло? — вдруг послышался со двора глубокий, рокочущий голос. Голос человека, который привык повелевать, ломать и подчинять.

Он вышел неспешно. Вальяжный, облаченный в роскошный красный бархатный халат, с аккуратно, волосок к волоску, подстриженной бородой. Мужик он был мощный, литой, широкоплечий — назвать его просто «толстым» ни у кого бы не повернулся язык. Контрастом к этой медвежьей фигуре служила миниатюрная, словно из кукольного детского набора, фарфоровая чашечка с кофеем, которую он изящно держал двумя огромными пальцами.

В том, что к воротам вышел сам хозяин, Иван Трофимович Фатьянов, не было ни малейших сомнений.

Охранники при его появлении мгновенно подобрались, вытянулись в струну, приобретя вид лихой, преданный и невероятно грозный. Казалось, только шепни хозяин слово — и они голыми зубами перегрызут глотку кому угодно. И даже Немой, который до этого держался кремнем, если и не испугался откровенно, то как-то весь внутренне сжался и насторожился.

От этого купчины за версту разило тяжелым шлейфом первобытной власти и сытой силы. Глядя на него, сжимающего игрушечную чашечку, я вдруг очень четко понял: вот почему Буримов до одури побаивался своего тестя. Хотя сам зятек тоже был не промах и, казалось, не боялся ни Бога, ни черта. Фатьянов был из той породы хищников, которые перекусывают хребты не моргнув глазом.

— Ходь сюда, босой! — властно приказал купец.

Я даже не сразу понял, что это он ко мне так обращается. Внутри шевельнулась обида: я вообще-то был в почти новых, добротных сапогах, которыми втайне гордился, а этот миллионщик с ходу кличет меня «босым», то бишь оборванцем.

Но я подошел. Обозначил короткий, сдержанный поклон, хотя спину гнуть перед ним не стал. Пусть общение с человеком такого полета и предполагало в местном обществе если не откровенного раболепия, то крайнюю степень показного уважения, я решил держать фасон.

Я молча протянул ему исписанные Митрохой листы. — Если бумагам этим будет дан ход, то я оставлю их у вас. Если хода не будет — я их сейчас же заберу.

Фатьянов презрительно сузил глаза. — А я вот сейчас прикажу тебя на конюшне вожжами высечь до мяса. И посмотрю, как ты мне тогда запоешь и что кому отдашь, — тяжелым, придавливающим к земле голосом обронил купец.

— На конюшне — это можно, — спокойно ответил я, глядя ему в глаза. — Только вот что вы потом будете говорить