"Фантастика 2026-186". Компиляция. Книги 1-25 - Айлин Лин

Те гвозди, что попали по касательной и неглубоко застряли на лице, я зачем-то вынул пальцами, вытирая кровь тряпицей. Не знаю зачем. Может, чтобы и без того жутковатое, обезображенное шрамами лицо моего несостоявшегося убийцы выглядело хоть чуточку эстетичнее, а может — просто из дурацкой, неуместной здесь жалости.

Затем я подошёл к деревянной кадке с водой, зачерпнул глиняной кружкой и щедро плеснул ледяную жидкость прямо в лицо бандиту. Отставил кружку и криво усмехнулся. И о чём мне теперь с ним разговаривать? Как вести допрос, если пациент от природы нем как рыба?

Немой стал медленно приходить в себя, глухо мыча и кряхтя от боли. Я же, постоянно контролируя его боковым зрением, быстро зажёг три сальные свечи и сел к столу — перезаряжать свое оружие.

Сложно было назвать это полноценным ружьём. Скорее, убойная самоделка. Ствол я тайком выточил из обрезка толстостенной трубы, посадил его на столярный клей и намертво притянул проволокой к грубо выструганной деревянной ложе, отдаленно напоминающей приклад.

Механизм сделал самый немудрёный, фитильный: при нажатии тугого спуска на затравочную полку с порохом опускался тлеющий шнур, что и провоцировало выстрел. Будь у меня нормальный, неконтролируемый доступ к станкам и материалам в мастерских, я бы замахнулся на что-то куда более серьезное — мог бы и капсюльный револьвер по чертежам собрать. Но пока хватало и этого примитива. Никто в цеху, и уж тем более мои новые «товарищи», не должен был даже догадываться, что у меня есть огнестрел.

— Хочется задать тебе много вопросов, приятель, но я так понимаю, содержательных ответов не предвидится, — ровным голосом обратился я к Немому, когда его взгляд окончательно прояснился.

Его болезненный, жалкий вид сбивал меня с толку. Человек на полу вдруг перестал быть похож на жуткого, безжалостного убийцу. Сейчас он смотрел на меня снизу вверх, и его темные глаза словно молили о помощи. Инстинкт самосохранения, первобытное желание жить брали верх над бандитской фанаберией, и это переворачивало внутри меня всё понимание происходящего.

В этот момент я отчетливо осознал, что вот так, хладнокровно добить его прямо сейчас я не смогу. Там, в дверях, когда он с ножом шел меня убивать, руки были развязаны у обоих — и я стрелял на опережение без малейших душевных терзаний. Это был честный бой. Но теперь… пустить пулю в голову связанному, стонущему человеку, который смотрит на меня с животным страхом? Нет, я не мясник. Точно не смогу.

— Я не хотел причинять тебе зло. Но ты сам пришёл ко мне ночью, чтобы убить, — жестко, чеканя слова, сказал я ему, кладя готовый самопал на колени.

Врал? Да, немного. Хотел. Но еще больше желания хоть что-то узнать и о том, как он убил моего отца и о Буримове. Немой только лишь исполнитель. Его не будет, проблема не решиться, найдется другой. Он вдруг замычал и замотал тяжелой, окровавленной головой, отчаянно отрицая мои слова.

— Что? Не убивать пришел? — я прищурился, подавшись вперед. — Тогда зачем ты здесь? Чтобы скрутить меня по-тихому и живьем отвезти своему хозяину?

Бандит часто, с готовностью закивал.

— Надо же… Что-то ты, дружок неговорящий, слишком быстро сдаёшь своего покровителя, — задумчиво протянул я, глядя на тлеющий фитиль. — Слишком быстро. Потому, веры нет тебе.

Я говорил это, машинально заканчивая перезарядку самопала. Засыпал щепоть пороха, плотно вогнал пыж. Нацелил тяжелый ствол на распластанного мужика, в глубине души мучительно решаясь… Смогу ли я нажать на спусковой крючок еще раз, добивая его? Тлеющий фитиль отбрасывал на бревенчатую стену пляшущие, тревожные тени, пахло сгоревшей серой.

— Ты убил моего отца, — процедил я сквозь зубы, отчаянно ища внутри себя железобетонное оправдание, чтобы завершить начатое дело и пустить ему пулю в лоб. — А значит, заслуживаешь смерти. Кровь за кровь.

Немой замычал громче и снова яростно замотал окровавленной головой, отрицая обвинение.

— Не ври! — рявкнул я, придвинув ствол ближе к его лицу. — Это сделал ты! Кому еще это было нужно?

Но мой запал уже угасал. Я поймал себя на мысли, что сам начинаю верить: это не он. В его темных, расширенных от боли и страха глазах читалась какая-то отчаянная, первобытная искренность. Я замер, глядя на него, и напряженно думал. Выбор стоял тяжелый: речь шла не просто о том, чтобы хладнокровно прикончить беззащитного, связанного человека. Речь шла о том, чтобы убить того, кто, как мне сейчас казалось, действительно не врал.

— Ты писать умеешь? — неожиданно для самого себя спросил я, чуть опуская оружие.

Немой замер, перестал мычать. Затем осторожно, с робкой надеждой закивал.

— Слушай внимательно. Я сейчас отвяжу тебе только правую руку, — сухо проинструктировал я. — Ноги останутся стянутыми, левую руку я намертво притяну к твоим лодыжкам, а самого тебя привяжу еще вон к той несущей балке. Дернешься — пристрелю. Но если будешь вести себя смирно, я не стану стрелять. Ты меня понял?

Судорожный, частый кивок был мне ответом.

— Мне нужно, чтобы ты подробно написал всё, что знаешь о грязных делах своего хозяина. Кто именно убил моего отца и как это произошло. Кто является истинным заказчиком всего того беспредела, что вы творите в паровозных мастерских, какова конечная цель… Пиши всё. Если готов сдать их, тогда поживёшь, — поставил я жесткое условие.

Я пододвинул к нему колченогий табурет, поставил чернильницу, положил стопку плотной серой бумаги и простое стальное перо. Развязал правое запястье. Немой тяжело вздохнул, размял затекшие пальцы, неуклюже обмакнул перо и вывел на листе первую фразу. Буквы ложились криво, с помарками, но вполне разборчиво:

«Я сам хочу смерти Буримова. Или чтобы он сгнил на каторге».

Я прочитал и опешил. Очень странный поворот.

— Тогда какого черта ты сюда приперся ночью с ножом? — вслух озвучил я повисший в воздухе вопрос.

Перо снова заскрипело по шершавой бумаге.

«Я бы не стал тебя убивать. Я хотел напугать и разозлить тебя настолько, чтобы ты сам пошел и убил Буримова. У тебя хватило бы духу. А я бы случайно оставил здесь свой револьвер».

Вот те раз. А ведь этот шрамированный молчун оказался далеко не дураком. Выстроил в уме целую многоходовочку и даже грамотно просчитал мой психологический портрет. Для окружающих я ведь был именно таким — импульсивным, дерзким парнем Прошкой. Парнем, который, если его припереть к стенке и довести до края, действительно способен взяться за оружие. И я бы пошел мстить, не задумываясь.

Ведь пришел к Буримову, угрожал ему, не побоялся.

— А, если бы я не пошел, то сестру бы мою искал, чтобы подложить