"Фантастика 2026-186". Компиляция. Книги 1-25 - Айлин Лин

— Ну, говори, чего уж там, — криво усмехнулся ведущий инженер. — Терять мне сегодня уже нечего.

В итоге я выбил себе укороченный рабочий день. Пока — только в качестве личного исключения. Мол, для того, чтобы было время готовить чертежи. Азарт Николая Ивановича был мне союзником в этом.

Но я уже успел переговорить с мужиками в цеху: мы договорились провести на следующей неделе неслыханный эксперимент. Поработать настолько ударно, слаженно и эффективно, чтобы выполнить стандартную дневную норму всего за восемь, максимум десять часов. Да, никто не отпустит после. Но довести до начальства, что сумели, нужно. Если не будет идиотизма, не подкинут еще больше работы, как мы можем… То и затеять разговор о том, что такое новшество, как уменьшение рабочего дня, возможно.

Никто в этом времени даже в самых смелых, крамольных фантазиях не помышлял о восьмичасовом рабочем дне. Это звучало как чистая утопия. Но вот сократить каторжную смену с двенадцати часов до десяти — это выглядело уже более реалистично. Я собирался на практике, с готовыми изделиями в руках, доказать начальству: при грамотной организации труда и правильной мотивации цех за десять часов выдаст продукции никак не меньше, чем за двенадцать. Да еще и с полноценным, официальным обедом.

Пока я планировал обставить это как некую игру, азартный рабочий спор. Но в перспективе было бы неплохо закрепить это официально. Пусть даже с жестким условием: не выполняем норму — возвращаемся к прежней потогонной системе. А если справляемся (хотя я был уверен, что норму нам под шумок еще и поднимут) — оставляем десятичасовой график.

Домой я шел быстрым шагом, предвкушая, как потрачу первый из выигранных часов на бумажную работу. Мне нужно было срочно сесть за составление свода правил техники безопасности. Я собирался взять то, что досконально знал из своего будущего, и бережно, без лишних технологических терминов, адаптировать к реалиям века нынешнего.

Ну а все остальные освободившиеся часы предстояло убить на ремонт. Ребята снова натащили в мой угол целую гору барахла. Не знаю, сколько еще продлится этот непрерывный аврал по починке скупленного за копейки сломанного хлама. Рано или поздно городские свалки и барахолки будут вычищены нами под ноль, но пока… по моим скромным подсчетам, когда я приведу все это в божеский вид, мы сможем выручить почти двести полновесных рублей. Настоящее состояние!

И это при условии, что нас не подведет ушлый торговец, который начал брать восстановленные товары на реализацию. Он накидывал на них совершенно немыслимую маржу — просил две трети от стоимости нового самовара или керосиновой лампы! На мой взгляд, это была откровенная жадность, ведь мы отдавали ему товар за полцены. Впрочем, я и чинил на совесть — так, что от новой, только что с фабрики вещи отличить было практически невозможно.

Казалось бы, жизнь стремительно налаживалась. Жить бы да радоваться.

Если бы не одно «но».

Я спинным мозгом чувствовал сгущающееся в воздухе напряжение. Я всё ещё ждал удара. И знал, что он будет сильным.

От автора:

Недокументированные свойства квантового компьютера образовали хронологическую воронку, в которую угодили наши современники. Из 2023 года в 1916й. Севастополь времен Первой мировой. И выход там же, где вход… https://author.today/work/596526

Глава 17

Калуга.

16 мая 1887 года.

— Отец, почему в нашем доме этот негодяй? — возмущалась Элеонора Рудольфовна, стоя на пороге кабинета отца. Тонкие пальцы нервно комкали кружевную шаль.

— Он уже ушел, дочь, — устало, не поднимая глаз от разложенных на сукне бумаг, отмахнулся Рудольф Карлович. — Забудь, что видела.

— Но вы привечаете преступника! — пыталась добиться своей правды девушка, делая шаг в полумрак комнаты.

— Забудь! — почти выкрикнул Рудольф Карлович.

Буквально несколько минут назад через черную, запасную дверь особняка Циммерманов выскользнул в сырую уличную мглу Эраст Никитич. Он крался по двору тенями, затравленно озираясь по сторонам, будто загнанный гончими зверь.

Конечно, инспектор главных паровозных мастерских Рудольф Карлович Циммерман ни за что не расскажет дочери правду. Не признается, как у него самого похолодело всё внутри, когда вечером, уже в густых потемках, этот скользкий деятель ввалился к нему в кабинет. Эраст не просил — он истерично требовал деньги на побег. Да, по своему малодушию, а может, и ведомый обыкновенной жаждой наживы, Рудольф Карлович оказался по уши замешан в немалом числе грязных коррупционных схем, которые так ловко проворачивал Эраст на казенных подрядах.

И теперь инспектору пришлось, скрипя сердцем, отсчитать из сейфа шестьсот рублей — внушительную сумму, лишь бы откупиться. Следствие сейчас велось пугающе непредвзято, ищейки рыли носом землю, и Циммерману было жизненно необходимо, чтобы след этого казнокрада оборвался и не вывел сыщиков в этот благополучный дом.

— Дочь, твое дело совершенно в другом, — Рудольф Карлович наконец поднял тяжелый взгляд. Голос его зазвучал сухо и деловито. — Я дал официальное согласие Сабуровым. Ты выйдешь замуж за Аркадия. Совет да любовь, Эллочка. Какая красивая пара будет!

— И у вас красивые бумажки, за которые вы продаете меня, как вещь, — вырвалось у девушки.

— Молчи! Ты выполнишь мою волю! — уже откровенно кричал глава семейства. — Баловство с твоим учительством пора заканчивать. Я потакал тебе во всем. Но пришло время. Хочешь говорить открыто? Да! Ты мой товар, но любимый и я знаю, что ты будешь счастлива.

В кабинете повисла звенящая тишина. Элеонора в одно мгновение забыла свое прежнее возмущение ночным визитером. Теперь внутри нее всё начало закипать, словно вода в котле растопленного паровоза. Она то открывала, то закрывала рот, хватая воздух пересохшими губами. Девушка отчаянно старалась найти самые резкие, выразительные слова, чтобы пробить эту глухую отцовскую стену равнодушия, но слова застревали в горле.

— Знаю, что ты не совсем довольна, — усмехнулся в усы грозный глава семейства. — Но тебе придется с этим смириться, дочь. Доля такова. А там стерпиться-слюбится. Аркадий не урод, не старик, богат. Что не так?

Слова резали Элу, как ножом по сердцу. Отец был не преклонен. Грозным он был, впрочем, исключительно за закрытыми дверями своего дома и только с родными. В этих стенах Циммерман привык вымещать накопленное раздражение на тех, кто не смел ему перечить. Это была жалкая компенсация. Вымещая злобу на домашних, он отыгрывался за то, что за пределами особняка ему самому приходилось изо дня в день лебезить перед начальством, переступая через собственное достоинство и свои же — как он когда-то свято верил — незыблемые принципы.

— Я убью себя, если вы будете