"Фантастика 2026-186". Компиляция. Книги 1-25 - Айлин Лин

я не паясничаю, как вы изволили выразиться. Но если вы предпочитаете, чтобы я говорил с вами грубо, отыгрывая роль необразованного, неотесанного малолетнего чурбана, то извольте-с, барышня. Наукам мы не обучены, потому…

— Нет-нет, вы неправильно меня поняли! — Элеонора поспешно перебила меня, и в ее голосе промелькнула искренняя тревога. — Пожалуйста, верните всё как было. Просто ваш вид и ваши манеры… они так противоречат друг другу. Но я пришла не для этого.

На последних словах она словно опомнилась, пытаясь вернуть себе утраченный контроль.

А ведь я ей нравлюсь. Судя по всему — очень. Сейчас она держится куда менее уверенно, чем при нашей первой встрече. Сильно смущается, прячет взгляд. Любой подросток на моем месте мог бы легко обмануться в трактовке этих знаков, но явные признаки девичьей симпатии были налицо. Давить сейчас на девушку нельзя. Или всё-таки можно? Проживи хоть десять жизней, а так и не найдешь универсального ответа на вечный вопрос о том, как правильно вести себя с девушкой, которая к тебе неровно дышит и которая не безразлична.

Интересно, какой же формальный повод она придумала для этой встречи?

— Я хочу написать о вас статью. В газету или журнал, — Элеонора вздернула подбородок, стараясь придать голосу профессиональную, журналистскую твердость. — Хотелось бы, чтобы люди узнали о том, какими могут быть представители нового поколения… молодые люди из подлого сословия.

Последние слова она произнесла чуть тише и с явным, неподдельным сожалением, словно извиняясь за суровую сословную терминологию этого времени.

Она смотрела на меня, затаив дыхание, словно ожидая, что я вспыхну, стушуюсь или трусливо отведу взгляд. Но с чего бы мне обижаться? Она лишь вслух, с жестокой, почти наивной прямотой своего сословия, озвучила существующий порядок вещей. Между нами действительно лежал глухой водораздел, выстроенный из вековых предрассудков и чужого снобизма.

— Это ненадолго, Элеонора Рудольфовна, — произнес я негромко, но так, чтобы мой голос прорезался сквозь ровный, тяжелый гул работающих станков. — Я уже работаю над тем, чтобы использовать все бреши несовершенной системы нашего благословенного Отечества и выбиться в дворяне.

Я сделал полшага вперед. Теперь нас разделяло совсем ничего. Я неотрывно смотрел в ее глаза — глубокие, потемневшие от смятения и какой-то щемящей грусти. Передо мной стояла не надменная аристократка, а запутавшаяся девочка, чья выверенная картина мира прямо сейчас трещала по швам. И дышала она так, что кого иного и ветром сдуло.

— Я выбью себе положение хотя бы ради того, чтобы иметь законное, неоспоримое право претендовать на ваше сердце, — бросил я это признание как вызов.

Элеонора вздрогнула всем телом, стремительно отшатнувшись назад, словно мои слова ударили ее наотмашь. Ее губы приоткрылись в немом возмущении, грудь под тонким бежевым шелком платья часто-часто заходила от сбившегося дыхания. Она замерла так на долгие мгновения. Неумышленно, стихийно… и до одури соблазнительно.

Кажется, в этот миг она напрочь забыла, зачем вообще пришла в этот пропахший машинным маслом, сажей и раскаленным металлом заводской тупик. Впрочем, не обманывала ли она саму себя с самого начала? Эти наивные небылицы про разоблачительные статьи… Писать в светских журналах о таких, как я, минуя все мыслимые социальные ступени — это откровенная крамола. Запах революции, который она, сама того не ведая, принесла на подоле своего безупречного платья.

— Благодарю вас, Элеонора Рудольфовна, за то, что не стали возмущаться вслух, — мой тон стал мягче, обволакивающе. — И поверьте, я прекрасно отдаю себе отчет в том, какая между нами пропасть. Но выстроена она исключительно из картона социальных условностей. Вы ведь умная девушка и сами понимаете: я мог бы получить самое блестящее образование, если бы мне с рождения позволяло мое положение. Впрочем, высшее учебное заведение я так или иначе закончу. Гербовая бумага в наше время — да и в любые другие времена — значит для этого общества куда больше, чем то, что у человека в голове, и какими талантами он обладает на самом деле.

Она нервно сглотнула. Тень от заводской трубы перечеркнула ее лицо, сделав черты еще более драматичными.

— Но вы… вы не могли посметь сделать мне такое признание! — голос ее дрогнул, сорвался на беспомощный, сдавленный шепот. Она была растеряна, почти сломлена этой наглостью.

— Выбирая между лицемерными словесными кружевами, которыми принято опутывать девичьи сердца в ваших гостиных, и стальной, безжалостной прямотой, я предпочитаю второе. Согласитесь, было бы крайне подло с моей стороны начать за вами ухаживать, пряча очевидные намерения. В моем случае лучше сразу сорвать маски и расставить все точки над «i». Недосказанность — удел слабых.

Сказал — и замер, прислушиваясь к бешеному стуку крови в висках. Внутри все ликовало. Она не ушла. Не развернулась, гневно шурша юбками. Она осталась.

И тогда, подчиняясь какому-то древнему, первобытному инстинкту, окончательно опьянев от ее близости и понимая, что сейчас решается все — либо пан, либо пропал — я сделал последний выпад.

Мои руки, с въевшейся в кожу заводской гарью, властно обхватили ее тонкую талию. Я рывком притянул ее к себе. На долю секунды успел заглянуть в ее расширившиеся, затопленные паникой и первозданным женским испугом глаза, и, не давая ей ни единого шанса опомниться, жадно прильнул к ее губам.

Она оказалась совсем не такой холодной и отстраненной, какой отчаянно хотела казаться. Тёплая. Обжигающе горячая. Ее сбивчивое, тяжелое дыхание опаляло мою щеку. Я изо всех сил сдерживал свой порыв, стараясь быть предельно нежным, бережным, словно с хрупким стеклом. Я знал из опыта своей прошлой, взрослой жизни, насколько важен, насколько сакрален для любой девушки этот самый первый, настоящий поцелуй. Если девушка не избалована многими поцелуями и не только ими.

Я почувствовал, как напряжение уходит из ее плеч. Она дрогнула, закрыла глаза и вдруг… неуверенно, но так искренне подалась навстречу. Она наслаждалась этим моментом ворованного, невозможного счастья посреди кирпичной грязи.

А в следующую секунду мир взорвался.

Ее рука взметнулась вверх быстрее мысли. Тяжелая, наотмашь пущенная ладонь с оттягом обрушилась на мою щёку.

Звонкая пощёчина хлестнула по нервам. Она разорвала, распорола окружающее пространство. И наступила тишина. Абсолютная, звенящая в ушах вакуумная тишина — парадоксальная и жуткая, несмотря на то, что всего в двадцати шагах от нас тяжело ухали паровые прессы, истошно визжал металл, а в цехах надрывали глотки чумазые рабочие.

— Наглец! — выдохнула она.

Ее голос дрогнул, сорвавшись на шипение. Элеонора дернулась в сторону, намереваясь немедленно сбежать, раствориться в лабиринте цехов, но… замерла, так и не сделав спасительного шага.

Она стояла передо мной и судорожно хватала ртом пропитанный гарью воздух,