Атланты 1-9 - Дмитрий Владимирович Колосов

— Однако они слабы, — сказал император Степи самому себе. — А это значит, что мы сильны. А это значит…

Первый удар Аттила решил нанести на Востоке, где правил ещё один бездарный и слабовольный император — Феодосий, вернее его сестра и жена. К тому подбивал Аэций, полагавший, что ослабление Востока пойдёт на пользу Западу. Аэций, намеревавшийся использовать уродливых варваров как покорных слуг для упрочения своей власти, и не подозревал, что в поисках новых смут он обретает хозяев, ибо гунны были истинными властителями Степи, готовыми и мечтающими сокрушить империю, могуществом кичащуюся перед соседями.

В 1194 году от основания Города[9K32] орды варваров оставили становища в Паннонии и двумя всё сокрушающими на своём пути потоками хлынули в Азию и в балканские провинции. Одна орда разграбила Сирию, вторая, под предводительством самого Аттилы предала страшному разорению Фракию, Македонию и Иллирию. Феодосий послал против гуннов три войска, но все они были с лёгкостью разбиты.

Победоносное шествие замерло лишь у стен Константинополя. Трясущийся от страха Феодосий молил о мире. Аттила дал его, потребовав взамен плодородные земли к югу от Дуная и огромную дань.

— Я возьму золото, — сказал он.

Феодосию не оставалось ничего иного, как согласиться. Ромеи не могли устоять перед свистящими стрелами варваров, а там, где и могли, в дело шли длинные германские клинки. Аттила получил своё золото и земли. Гунны отступили, но ни у кого не возникало сомнений, что они вернутся.

— Хорошо бы избавиться от этого уродливого дикаря! — решили сестра и жена Феодосия, а сам император незамедлительно согласился с ними.

— Да-да, избавиться! — пробормотал он. — Но как?

Ромеи уже и в то время предпочитали грубой силе искусную интригу, а закованным в сталь полкам — яд и кинжал. Ромеи попытались подкупить Эдекона, варвара-скирра, приближенного к Аттиле. Эдекон был в числе послов Аттилы, и на обратном пути, следуя через усеянную людскими костьми Фракию, императорские послы Максимин и Приск сделали варвару вполне конкретное предложение. Тот сказал, что согласен.

Весьма довольные собой, римские послы прибыли в резиденцию императора Степи. Жизнь варваров показалась любопытной послам. Она привлекала своей естественностью и безыскусственностью, отсутствием лицемерия и фальшивой позолоты, что была присуща прогнившему римскому миру. Хоть вожди варваров ели с золотых блюд и пили из золотых чаш, но это было римское золото, свидетельство доблести гуннов. Сам же Аттила ел с простой посуды самую простую пищу и пил из глиняной чаши то ли брагу, то ли кумыс, в чём неискушённые в варварской пище римляне не разобрались. Он показался послам на редкость уродливым, превосходя в том даже своих не отличавшихся изысканной красотой собратьев — «По внешнему виду низкорослый, с широкой грудью, с крупной головой и маленькими глазами, с редкой бородой, тронутой сединою, с приплюснутым носом, с отвратительным цветом кожи…»[9K33].

Потом Аттила беседовал с послами и прямо обвинил их в покушении на его жизни. Послы отрицали, а Аттила обвинял. Перепуганные ромеи уже готовы были проститься с жизнью, но тут варвар сменил гнев на милость.

— Никогда ни меч, ни яд не достигнут меня. Я бессмертен, и лишить жизни меня может лишь бог. Мой бог! Ибо я бич божий! Я вернусь и отомщу за коварство! И там, где ступит мой конь, никогда не будет расти трава! — Тут гунн улыбнулся, отчего лицо его сделалось ещё более уродливым и страшным. — Скажу по секрету, у меня есть две мечты, две великие мечты.

— Какие же? — спросил дрогнувшим голосом Миксимин, уловивший в голосе Аттилы нечто зловещее.

— Сначала я сокрушу империю, воздвигнутую римлянами — не разорю, не ограблю, как это сделали вандалы или готы, а именно сокрушу. Мир должен знать только мою империю — империю гуннов. Ну а потом я разнесу по камушку все ваши дома. Не будет больше ни городов, ни мелких селений. Мир должен стать Степью. Весь мир! Всё! Ибо в Степи — начало всему. В Степи рождается всё живое. Степь — это Солнце, Стихия, Свобода. Степь — это Смерч, играющий солнечными облаками. Некогда человек отрёкся от Степи, предпочтя свободе рабство. Я хочу вернуть ему утраченную свободу. Я сделаю вас свободными! Ждите!

С тем Аттила и отпустил послов, отбывших восвояси с великим чувством облегчения и в полной уверенности, что не пройдёт и года, как дикие орды вернутся к стенам Константинополя.

Но Восточный Рим мало интересовал Аттилу, и невозможно сказать: почему. Быть может, его, человека весьма образованного, манила тысячелетняя слава Вечного города. Быть может, Рим в глазах Аттилы являлся олицетворением империи, какую тот мыслил сокрушить. Быть может, здесь играли роль иные соображения. Этого мы никогда не узнаем. Лично мне кажется, что Аттиле просто хотелось померяться силой со своим побратимом Аэцием, достигшим высот власти в могущественнейшей из империй. Аттиле хотелось сокрушить именно эту империю, подтвердить своё право зваться Бичом Божьим, ниспровергателем империй, доказать, что варвар дикий сильней варвара цивилизованного. И потому Аттила обратил свой взор на Рим.

Ему не пришлось искать предлога. Защиты гуннов запросили вандалы, против которых собирали экспедицию римляне. Вандалы признали себя слугами Аттилы, и этого было вполне достаточно. Защиты гуннов запросили и франки, страдавшие от нападений Аэция. Наконец, под покровительство повелителя гуннов отдалась сестра Валентиниана принцесса Гонория, вздорная девица, за распущенность сосланная под надзор в Константинополь. Похотливая дура предложила императору Степи руку и сердце. Аттиле не было никакого дела до перезрелой принцессы, но повод был просто великолепен.

— Великолепен! — решил Аттила

В Рим было отправлено гуннское посольство, потребовавшее руки принцессы для своего господина. Аэций попытался отделаться своим обычным трюком — полуобещанием, к каким прибегал нередко, но на этот раз Аттила не внял голым доводам.

— Нам, видевшим стены Константинополя, настало время повидать и стены Рима! — объявил он своим воинам и многочисленным союзникам, после чего грозно пообещал: — Там, где ступит нога моего коня, не будет расти трава! Этот мир станет Степью!

Гунны и союзники ответили на эти слова воинственным кличем.

В год 1203-й от основания Города[9K34] бесчисленные орды варваров вторглись в Южную Германию, а потом и в Галлию. Говорят, Аттила вёл с собой полмиллиона воинов. Наверно, число их было несколько меньшим, но, в любом случае, полчища степняков превосходили все неприятельские армии, когда-либо виденные римлянами. Рядом с ордой гуннов всепоглощающими потоками текли орды гепидов, алан, остготов, ругиев, герулов, вбирая в себя народы, недовольные владычеством Рима.

Римское правительство впало в панику, но,