Атланты 1-9 - Дмитрий Владимирович Колосов

Но потом человек познал вкус крови и власти, а потом он пожелал отгородиться стеной. Не от соседа, нет — от Степи, ибо Степь была ему вечной укоризной, вечным напоминанием о рае, от которого человек по скудоумию своему отрёкся. И он воздвиг Стену, противопоставив её Степи. Великую Стену, Первую Стену.

Первую и великую, хоть была она совсем крохотной в сравнении с теми, что человек воздвигнет впоследствии. Но и этого оказалось достаточно. Стена отрезала Человека от прежней жизни, от первобытного рая; Стена обратила его в человека.

Люди ограничили Степь, попытались запереть её Стеною. Их пугало обжигающее солнце, яростный ветер, разгул стихий, ощущение свободы.

Человек всегда в душе своей предпочитал и предпочитает свободе рабство. Рабство отрицает не свободу личности, а свободу воли и свободу ответственности. Так проще: признать себя рабом и отвечать лишь за малое — за обязанности, назначенные хозяином: правителем, государством, обществом.

Стена стала символом состояния, какое избрал для себя человек, символом его новой жизни. Стена защищала от врагов, имеющих Стену, помогала прятать добычу, истязать рабов. Стена воплотила в себе всё дурное, что обрёл Человек, сделавшись человеком: братоубийство и клятвоотступничество, прелюбодеяние и ложь, корыстолюбие и лицемерие. Стена была воздвигнута на крови Каина, слезах Агари и презрении Хама. Стена и была тем, что мы именуем цивилизацией.

Модэ не мог понимать всего этого, но он чувствовал сердцем всю злобу, весь яд, что источала в мир Стена. Он чувствовал это сердцем свободного человека, Человека, рождённого Степью и лишь в самой малой доле изведавшего мнимые блага цивилизации.

Немудрено, что он ненавидел Стену и мечтал её сокрушить. Но будучи уже не совсем варваром, ибо сладкий яд цивилизации уже проник в его сердце, Модэ сознавал, что Стена несокрушима. Особенно такая Стена, Великая стена!

Именно потому Модэ без устали повторял:

— Степь не сумеет разрушить Стену, но Степь должна возвыситься над Стеной. Это моя первая сокровенная мечта, а вторая…

Тут Модэ имел обыкновение умолкать, потому что время второй мечты ещё не настало.

Первый набег на приграничные районы Китая хунны произвели уже в шестой год правления Модэ. Но в то время их больше занимали соседние племена, и потому новый поход шаньюй предпринял лишь спустя три года. К тому времени он был непререкаемым владыкой Степи, именем и грозным обликом своим наводящим ужас на соседей. Модэ лично повёл орду на пограничную крепость Маи, которая после недолгого сопротивления капитулировала. Сам по себе успех этот был невелик — что значило для Китая разорение какой-то там крепостцы! Но в руках шаньюя оказался не кто иной как Хань Синь, лучший из китайских генералов — тот самый Хань Синь, что возвёл на престол бывшего сельского старосту Лю Бана. Теперь Хань Синь предал своего императора: сдав крепость и не покончив с собой, генерал считался изменником. Потому Модэ милостиво обошёлся с пленником. Он обласкал Хань Синя и пригласил его на службу. Хань Синь, для которого возвращение в Китай сделалось невозможным, принял предложение. Он был не первым и далеко не последним, кто переходили на службу к степным варварам.

Это был первый по-настоящему удачный поход, за которым последовали новые. Самое грандиозное вторжение хунны предприняли в год железа и коровы[9K28]. Громадная армия кочевников перешла через стену и подступила к Цзиньяну. Гаоцзу, сын сельского старосты и сам в недавнем прошлом староста воспринял вторжение кочевников как личное оскорбление.

— Это переходит все границы! — заявил он. — Злобные дикари[9K29] дерзают покушаться на величие Поднебесной!

Надо заметить, что китайцы, народ с древними традициями и культурой, без симпатий относились к обитателям степи. По мнению китайцев, все эти кочевники были дикарями: жестокими, тупыми и уродливыми — естественное отношение более высокоразвитой расы к расам молодым и не достигшим покуда известного уровня развития.

Кроме того, китайцы первыми из всех народов осмыслили великое противоречие Степи и Стены. Китайцы с наибольшей решимостью среди прочих древних племён отреклись от дикой свободы, бросившись в объятья цивилизации. Именно обитатели Поднебесной возвели идею Степи до абсолюта, соорудив Великую Стену, рассёкшую континент надвое — ярчайший символ различия между цивилизованной дикостью (в лучшем смысле слова цивилизованной) и дикой цивилизацией.

Для китайца оказалось невыносимым воспринимать себя целым миром и мир — частью себя. Китайцы были первыми, кто отреклись от единения с Всеобщим и замкнулись в себе, породив философию, более похожую на служилый устав, государство, управляемое мудрецами-чиновниками, и человека, обращённого внутрь себя. Достойно удивления, как это китайцам не пришло в голову создать Дионисову песнь, но, впрочем, и стихи их, и великая историческая проза — сплошная трагедия.

Об этом можно говорить долго, ибо проблема менталитета китайцев поистине необъятна, в особенности для европейца. Но это тема особого, иного разговора, к которому мы вернёмся в другом месте и в другое время. Сейчас же наша тема более конкретна: отношение китайцев к своим соседям, обитателям Степи.

Народы, граничащие между собой, редко испытывают симпатию друг к другу. Наш случай исключением не был. Китайцы хуннов не любили. Более того, китайцы хуннов ненавидели и, чего уж таить, боялись, ибо человек пришёл из Степи, но чем дальше он отступал от неё, тем более Степь пугала человека. Хунн в представлении обитателя Поднебесной был ограниченным, жестокосердным дикарём, носителем чуждой культуры, а точнее полного отсутствия этой культуры, и потому вторжение орд Модэ было воспринято не просто как грабительский поход, а как покушение на всё величие древней китайской культуры. Недочеловеки с пугающей внешностью пытались поставить под сомнение существование народа, какому Небо отвело первое место под Солнцем. Не бывать тому!

Повелитель Китая собрал огромную армию — что-то около трёхсот тысяч ратников. Великолепно снаряжённые, опытные в сражениях шизцу должны были стереть в порошок орды варваров, число которых едва ли достигало десятой части китайской рати. Гаоцзу лично возглавил войско. Был он человеком весьма посредственных способностей, битвы обычно проигрывал, побеждая лишь руками своих генералов, но мнения о своих дарованиях был самого высокого. Модэ был прекрасно осведомлён об этом через перебежчиков, того же опального генерала Хань Синя.

— Сражаться мы не будем, — решил шаньюй. — Их слишком много. Мы перехитрим павлина, заманим в ловушку и ощиплем его роскошные перья.

Хунны изобразили паническое отступление. Ликующий император сломя голову бросился вдогонку за убегавшими кочевниками. Чтобы нагнать их, Гаоцзу взял с собой лишь конные полки, числом уступавшие хуннам. Погоня достигла приграничного городка Пинчэн, где китайцы вдруг обнаружили, что со