Атланты 1-9 - Дмитрий Владимирович Колосов

— Мы победим! — заявил император, поплотнее запахивая тёплую кофту, расшитую золотыми драконами. — Дикарям никогда не сравниться могуществом с Поднебесной.

Но заявить оказалось быстрей, чем сделать. Хуннов было больше. Их луки лишь ненамного уступали китайскому арбалету, но на каждый арбалет приходилось с десяток луков. К тому же кочевники на рожон не лезли. Заключив китайцев в кольцо окружения, они предпринимали стремительные вылазки, осыпая врагом дождём стрел и через миг растворяясь вдали.

Дождь из стрел — не самое приятное развлечение. Особенно, если эти стрелы диким свистом своим наполняют ужасом сердце. Прибавьте к этому жестокий холод и отсутствие пищи. Через семь дней непрерывной осады китайцы были близки к отчаянию. Помог случай. Дерзкий лазутчик-шизцу сумел проникнуть в лагерь хуннов и переговорить с глазу на глаз с любимой женою шаньюя. Дикарке были обещаны роскошные украшения китайской царицы. Возлюбленная Модэ не смогла устоять перед таким соблазном и тем же вечером принялась уговаривать мужа. Как уверяют китайские летописцы, красавица убедила Модэ, но на деле всё было попроще. Хуннам не удалось раздавить стройные ряды шицзу, а дозоры уже доносили о приближении основных сил китайской армии, тягаться со столь многочисленным врагом степнякам было не под силу. Разумней было завершить войну победителем, нежели побеждённым.

И потому Модэ принял предложение. Императоры заключили договор «мира и родства», по какому китайцы обязались прислать Модэ в жены одну из царевен, а кроме того выплачивать ежегодные дары. По сути, это была капитуляция, завуалированная в пристойные формы мирного соглашения. Хунны в первый раз вознеслись над империей, могуществом кичащейся перед соседями. Степь впервые вознеслась над Стеною. Модэ был справе гордиться собой. Усевшись во главе приближенных лицом к божественному северу, он говорил, поднимая чашу с рисовым вином:

— Я исполнил свою первую мечту, настало время второй. Теперь мы должны объединить все степные народы в Империю, величайшую из империй, простирающуюся от Ордоса до краёв, где садится Солнце, от Стены до…

До стены! — следовало б прибавить нам, ибо кочевые в прошлом племена сарматов и скифов, давно втянутые в лоно цивилизации сначала персами, а потом и греками, уже променяли Степь на Стену.

Модэ не понимал, что его империя окажется меж двух стен, а, значит, и сама станет Стеною, как не понимал и того, что империя сама по себе есть Стена, что появление империи замыкает Степь в непреодолимое кольцо Стены.

Но как бы там ни было, Модэ стал могущественнейшим правителем Востока. Окрестные племена дрожали пред ним, Китай слал шелка, сладкое вино, рис и просо, моля Небо, чтобы кочевникам не вздумалось повторить опустошительный рейд. Внутри страны всё было спокойно. Рядовые хунны боготворили своего вождя, даровавшего им громкие победы и богатую добычу, князья не отваживались противиться его воле. Если прежде царство хуннов представляло бесформенное объединение родов, предводитель каждого из которых чувствовал себя вполне самостоятельным, подчиняясь общему желанию более в силу необходимости, нежели в силу осознанности родового единства, то в правление Модэ хунны ощутили себя именно народом — более того, народом, способным на великие свершения. Союз племён обратился в могучую державу, в какую помимо хуннов входили многие другие народы Степи, порой не уступавшие хуннам числам, но меньшие — доблестью. И пусть хунны не имели городов, а жилищами им служили обтянутые бычьей кожей кибитки, но отчизной их была теперь именно держава, обладающая всеми чертами, державе полагающимися: границами, крепкой армией, законами, даже идеологией. Модэ сам придумал эту идеологию, объявив, что хунны должны держаться друг друга, не вправе трусить в бою, обязаны придерживаться старых обычаев, не принимая традиций соседних народов.

— Если мы переймём язык дунху, мы станем трусливы, словно дунху. Если мы переймём законы кянов, мы будем слабы, словно кяны. Если мы переймём одеяния черноголовых, мы станем изнеженны, подобно черноголовым. Мы сильны своим языком, своими законами, своей одеждой! Мы — хунны, повелители Степи, мы не нуждаемся в подражании другим племенам и народам! Мы господствуем над Степью, Степь господствует надо всем!

Модэ правил сородичами вот уже двадцать лет. И не было в Степи властителя сильнее его. Он даже потребовал руки вдовы отправившегося к праотцам Гаоцзу, кровавой императрицы Люй Хоу.

— Почему бы не объединить две империи под одною рукой?! Моей рукой!

Императрица ответила отказом, но настолько вежливым, приторно вежливым, что Модэ получил от него большее удовольствия, чем принесло бы ему согласие.

— Нужна мне эта старуха! — хохотал он, возлежа на драгоценном ковре и тиская сразу двух юных наложниц. — Зачем есть старое жилистое мясо, когда вокруг полно молоденьких тёлочек!

Он ничуть не оскорбился и даже не бросил на Поднебесную свои охочие до добычи и крови орды. Китай, признавший силу хуннов, не занимал теперь мысли шаньюя. Вопрос: сумел бы Модэ, если б того хотел, покорить Поднебесную, разрушить Стену. Вопрос праздный — на уровне «если». Можно лишь гадать, нашли бы китайцы силы отразить натиск орд степных варваров. Думаю, что нашли б. Китайцы — великий народ, непокоримый и неистребимый. Китайца можно победить и сделать рабом, но настанет день, и он распрямится гибкой лозой и разорвёт цепи, пригибающие его к земле.

Модэ понимал это. Менталитет китайца — вот первая причина, почему Модэ не предпринял попытки захватить Китай. Вторая заключалась в том, что шаньюй не верил, что Степь сможет сосуществовать со Стеною. Ведь Степь — безграничный простор. Огороженная стеною, Степь перестанет быть Степью. Потому Китай можно было разорить — да, но не покорить. Модэ понимал, что Степи не поглотить Поднебесную, которая, подобно гигантскому бессмертному слизню, вбирала в себя все, даже самые могучие народы, претендовавшие владеть Тянься. Достаточно было, что этот слизень откупается богатыми дарами, а Тяньзцы именует шаньюя «возлюбленным братом», на большее Модэ, будучи человеком благоразумным, и не рассчитывал. Куда больше его занимала вторая мечта — создать степную империю. Препятствием этой мечте были юэчжи, народ, у какого Модэ некогда жил, как заложник. ещё недавно юэчжи владычествовали над хуннами, они были многочисленны и не уступали хуннам в доблести. Шаньюй объявил войну с юэчжами своей главной целью.

— Только тогда Степь будет безраздельно принадлежать нам!

Год из года орды закованных в кожаную броню всадников устремлялись на запад, откуда им выходили навстречу не менее многочисленные орды. Небо застилали свистящие стрелы, землю покрывал ковёр из бездыханных людских и конских тел. Год из года…

Степь не знала