Атланты 1-9 - Дмитрий Владимирович Колосов

к счастью, у Рима был Аэций, этот авантюрист с замашками благородного рыцаря и кондотьера одновременно. Аэций имел под своим началом ничтожное число воинов, и потому он принялся спешно вербовать союзников из варваров, что уже успели прорасти метастазами в пухлом теле Римского государства. Под знамёна Аэция собрались бургунды и франки, саксы и бреоны, бежавшие от гуннов сарматы и рипуарии. Но самым ценным приобретением стали могущественные и воинственные вестготы, жаждавшие отплатить гуннам за то унижение, что было причинено их дедам и прадедам.

— Вот теперь посмотрим, кто сильнее, приятель! — бодро воскликнул Аэций.

Если Аттила вёл армию, равной какой никогда ещё не видел Рим, то Аэцию удалось собрать войско, подобного которому Рим уже давно не имел. С таким войском можно было сразиться хоть с кем — хоть с дьяволом, хоть с полчищами варваров, хоть с самим Аттилой. Аэций, муж, приятный лицом и ладный телом, велел играть поход. Защитники Рима устремились в Галлию, к Орлеану, который осаждал Аттила. Защитники Рима, среди которых можно было насчитать едва ли с тысячу коренных римлян. Варвары шли против варваров. Одни жаждали сокрушить величайшую из империй, другие намеревались сохранить её для себя. И все жаждали крови.

Аттила был уверен в своих воинах, но слегка опасался Аэция. Тому вот уже на протяжении многих лет приходилось иметь дело с сильными соперниками, и Аэций был искушён в ратном искусстве. Аттила же не был великим стратегом, полагаясь боле не на тактические увертки, а на доблесть воинов да ещё на тот ужас, что наводило его имя. Потому Аттила отступил от города, чтобы не быть окружённым или не попасть под нежданный удар. Он отвёл своих воинов на громадную долину, известную, как Каталаунские поля[9K35], и расположился на ней, выказывая готовность дать бой. Равнина была обширна и почти не имела ни холмов, ни оврагов — идеальное место для манёвров быстрой конницы гуннов.

Аэций принял вызов. Его готы, возглавляемые юным Торисмундом, бросились на единственный хоть сколько-то возвышающийся над равниной холм, желая сделать его центром позиции. Аттила бросил навстречу гуннов. Две орды с воем сшиблись, и готы, более могучие сложением, более яростные и жаждущие мести, отбросили своих противников.

Это могло встревожить, но император Степи остался спокоен.

— Это не наш бой, — сказал он, обращаясь к взволнованным неудачей князьям. — Гот силен мечом и в прямой стычке, гунн же полагается на лук и манёвр. Пусть готы бьются с готами, гепиды и прочие германцы примут на себя удар германских варваров Аэция, а мы сомнём центр. Там, думаю, будут аланы, которых мы били не раз. Но, помните, это будет кровавая битва, и горе тому, кто, струсив, обратится в бегство. Я сам брошу первый дротик, и каждый, кто не последует моему примеру, обречёт себя на верную смерть!

Аттила сдержал слово и броском дротика начал битву. Она развивалась по его сценарию, ибо предводитель гуннов всё рассчитал точно. Как он и предполагал, у врагов были сильные фланги, но слабый центр. Здесь Аэций расположил пехоту из галлов, италиков и прочих неумелых в сраженье народов, а также робких пред гуннами и склонных к измене алан Сангибана. Визжащие орды Аттилы смяли вражеский центр в мгновение ока. Аланы, это могучие, закованные в броню витязи постыдно бежали, даже не вступив в бой. Гунны разрезали вражеский строй ещё до вступления в бой флангов. Они готовы были начать обход, но им мешал холм, занятый горсткой вестготов во главе с Торисмундом.

Покуда орды Аттилы осыпали тучами стрел этот последний бастион, в бой вступили крылья. Остготы сошлись с вестготами, и в первом же столкновения пал замертво престарелый король Теодорих, сражённый неприятельским дротиком. Смерть короля могла бы повергнуть вестготов в панику, но вместо того она привела их в ярость. Вестготы начали теснить своих восточных собратьев, а Аэций успешно действовал на левом фланге. Здесь против него сражались те племена, что недолюбливали гуннов, как своих поработителей. Потому все эти гепиды и прочие германцы не слишком усердствовали. Напрасно Ардарих, король гепидов, ближайший к Аттиле из варварских вождей, пытался организовать бой. Теснимые регулярной пехотой и тяжёлой конницей, германцы начали отступать, и Аттила был вынужден ослабить натиск в центре, перебросив часть сил на своё правое крыло. Данным обстоятельством воспользовался Торисмунд, яростной атакой опрокинувший ослабленные потерями и переводом части сил ряды хуннов. Отважный принц прорвался до самого гуннского лагеря, где был отброшен резервом. Но тут не выдержали остготы, покатившиеся назад.

Это была страшная битва — «лютая, переменная, зверская, упорная»[9K36]. Поле было завалено мириадами тел. Небольшая речушка под холмом напиталась кровью, какую жадно глотали истомлённые люди. Многие, израненные, глотали собственную кровь. Как уверяют дотошные историки, на Каталаунских полях сошлись без малого двести тысяч человек, и добрая половина их осталась здесь навсегда.

Наступила ночь. Она не прервала сражения, отдельные стычки продолжались и в темноте. Отряды действовали поодиночке, на свой страх и риск, то осыпая стрелами различимую лишь на слух массу всадников, то врубаясь в чей-то строй, не разбирая, свой он иль вражеский. В этой неразберихе едва не пал Аэций, обстрелянный гуннами и чудом сумевший доскакать до вестготов, укрывшихся на ночь за валом из щитов. Аэций не был уверен, что победил.

Аттила же не был уверен, что проиграл. Хотя повелитель хуннов и приказал сложить на всякий случай в кучу конскую сбрую и прочий хлам, который в случае неизбежного пленения надлежало превратить в костёр, в коем нашёл бы почётную смерть император Степи, но в отчаяние он не впал. Он потерял много воинов, но далеко не всё ещё было ясно.

С рассветом обнаружилось, что гунны всё же потерпели поражение. Их полки были обескровлены, а многие союзники бежали с поля сражения. Теперь в любой момент можно было ожидать приступа на лагерь.

Но приступа не последовало. Аэций также лишился слишком многих бойцов, а кроме того ему было не с руки добивать врагов. Ему вовсе не хотелось, чтобы на смену гуннам пришли вестготы, донельзя гордые своей доблестью. Потому Аэций тайно связался со старым приятелем и сообщил, что тот может спокойно отступить. Выслушав посланца, Аттила усмехнулся.

— Я очень хорошо понимаю тебя, друг Аэций, но, смотри, не пришлось бы тебе пожалеть! Я не из тех, кто прощает обиды! Там, где ступит нога моего коня, не будет расти трава! Этот мир станет Степью!

Впрочем, от предложения Аттила благоразумно не отказался. Гунны поспешно снялись и ушли с заваленного грудами тел поля битвы.