Терра Нова. За чертой Урсиды - Лидия Григорьевна Мельнечук

напомнил ехидный внутренний голос. – А Джи согласился взять тебя, ненужную, с собой, просто потому что иначе бы Тесла никуда не поплыл. Без тебя не поплыл. Понимаешь?»

Я зажмурилась. Глаза жгло: мыло с крошками золы и сухих листьев царапало и кололо, слезы лились неудержимым потоком. Конечно, он выменял все на акум! Запасной план – многоступенчатый и просчитанный. Я всегда была лишь запасным планом. И если не ради координат, то ради чего-то еще, о чем я пока просто не знаю…

И даже здесь он просил о башне. Не выдавать – пусть меня будут мучить. Ему наплевать. Ну конечно – не первый же раз. Язычники… Тогда он сам взял в свои руки клинок, чтобы ценой моей боли мы сумели пройти дальше. К проклятому Уорденклиффу. А ведь можно было просто повернуть назад.

Ты предал меня, позволив изуродовать. Так зачем мне хранить твою тайну? И зачем мне ты, если я тебе – незачем? Тем более что рядом есть тот, кто заботлив… Пусть и по-своему.

Акум… Усмешка Алвы вновь встала перед глазами. Тесла не стал бы молча стоять и смотреть, зная, что мой имплант не работает. Он сделал бы что-нибудь, что угодно, даже если бы это означало его боль.

Алва ничего не сделал. Хотя, безусловно, мог, и это не стоило бы ему ни малейших усилий. Он мог принести мне десяток акумов. Но принес только одежду.

Нежные струйки воды оглаживали лицо, смывая колючую пену. Мягкие, как руки… Как пальцы без царапающих колец изоленты. Мог бы Алва быть нежным со мной?..

Кусочек сухого листа зацепился за ресницу. Я моргнула, и он, слетев, затерялся в мыльном водовороте.

Алва груб. Но разве я заслуживаю лучшего?..

Теплые ладони на моих плечах. Бережные касания. Мягкие губы. И глаза – закатные глаза без тени насмешки.

Я скорчилась на дне ванны. Вода падала сверху, ударяя струей по спине.

Как же мне этого не хватает…

Но все еще можно исправить. Послать башню к чертям, забыть – и Тесла вернется. Вернутся его заботливые руки, его внимательный взгляд. Все вернется, все станет как было, и больше не нужно будет жертвовать ничем.

Чужие планы… Зачем нам эти безумные идеи? Это ведь Джи решил плыть в Буксефьорд, это его и Алвы война. Мне на это плевать. Мне плевать на выродка, и на башню, и на то, кто стоит у руля. Я просто хочу, чтобы рядом был тот, кому я нужна.

Потому что, однажды испробовав это, я уже не могу отказаться…

«Есть вещи, после которых не можешь быть прежним».

Хрономер вместе со всей сброшенной одеждой остался лежать на полу. Я не смотрела на него – поворошила груду тряпья и выудила повязку. Блеснул циферблат, но я оттолкнула его ладонью. Каждая минута, проведенная здесь, означала боль Теслы. И не только его, а и мою тоже. Ведь именно я позволяла пытке длиться – и это разрывало меня на куски.

А мой предел, кажется, все-таки был достигнут.

Выйдя из душа, я сама себе показалась пластиковой куклой. Будто вместе с потом и грязью в слив утекло что-то еще, что-то, бывшее мной. Теперь онемевшей была не только левая рука – я словно онемела вся. Казалось, ударь меня – и я не почувствую. Убей Тьяна Теслу на моих глазах – я буду молча смотреть и не дрогну. Ничто внутри не дрогнет, потому что нечему больше.

Но если ничто не может меня ранить – значит, я неуязвима?..

Тряпка скользила в руке, но я все же кое-как затянула узел зубами и закрепила повязку на затылке. С мокрых волос капало, и ткань быстро пропиталась водой. Рот наполнился привкусом соли и грязи.

Не глядя больше на остальную одежду, я вышла в комнату. Принесенное Алвой терпеливо дожидалось меня на диване. Бесформенное, балахонистое, но чистое – белье, безразмерный свитер и брюки.

Целая вечность ушла на то, чтобы одеться. Свитер был мне по колено, и я расправила его, кое-как подкатав рукава. Правый пришлось задирать зубами, и он все время норовил соскользнуть обратно. Повязка на левой руке намокла – я заметила это только сейчас, когда по ткани свитера поползли влажные пятна. На самой повязке расплывались алые разводы.

Подвернув левый рукав выше, я отложила брюки и села на диван. Обняла согнутые колени ладонью. Огонь в камине плясал, бросая текучие отсветы на пушистую шкуру.

Сейчас я здесь. А могла бы быть там, с ним. Смотреть. Но и это даже не обязательно – достаточно того, что я знаю.

Многие боятся смерти. Напрасно. Когда тебя нет, ты не знаешь. И не страдаешь от боли тех, кто дорог. Жить и знать – во сто крат страшнее.

Пламя распускалось цветами оттенка крови.

Но самое страшное – даже не пытка. Самое страшное – обреченность. На круговерть воспоминаний и мыслей, на вечную пустоту. На бессильное повторение одного и того же, растянутое в бесконечности. Вот что убивает хуже всякого ножа. Когда ты просто ждешь, минута за минутой, час за часом, не в силах ни на что повлиять…

И я бы поменялась сейчас с ним. Но даже этого не могу.

Огонь вспыхивал и гас, становясь все тусклее. Время летело искрами в темноте.

Я поднялась и шагнула к поленнице. Протянула руку к сложенным горкой дровам – и застыла.

На поленьях лежала роза.

Глава 67

Реальность страшнее мечты

Живая.

Это слово билось в голове, пока я смотрела на розу, не решаясь коснуться ее. Цветок и впрямь был живым – он будто дышал, едва шевелились резные листья, подрагивая в такт волнам горячего воздуха. Отсветы огня матово блестели на бархатных лепестках.

Живая.

Цветок словно наполнил комнату чем-то, чего ей недоставало, – наверное, той самой жизнью, которую принес с собой. Я протянула руку и дотронулась до стебля. Он оказался колючим и твердым – совсем таким же, как стебель той, давней розы, которую Тесла когда-то принес для меня.

Но у этого цветка среди листьев что-то белело. Приподняв розу, я осторожно сняла с шипа наколотую на него записку.

«Человек ценен поступками».

Три слова. Три слова плясали на белом листе, дрожащем в моих пальцах.

Сделай правильный выбор.

Листок, кружась, опустился на шкуру. Я осторожно уложила розу сверху, расправила чуть смятые лепестки. Медленно, как под водой, вынула из поленницы несколько деревяшек и бросила в камин.