Терра Нова. За чертой Урсиды - Лидия Григорьевна Мельнечук

обнимал колюче-мягкий свитер, кожа пахла мылом с осколками сушеных трав. Огонь в камине играл блеском золота с каплей змеиного яда.

Наслаждайся, но помни о боли. И помни о том, кто ты есть.

Я помню. И знаю, что мне нужно именно это. Истина – какой бы она ни была. Истина и открытость. Больше никаких запасных планов и расчетов, никаких игр.

Да, я хочу, чтобы рядом был тот, кому я нужна. Тесла. Или – не обязательно он?..

«Я вижу разницу – и это не шрам…» Так сказал Флекс. Можно скопировать внешность, но не то, что скрыто под ней. Так говорил и Тесла: они с Алвой разные. Фундаментально. А что важнее мне – то, что снаружи, или то, что внутри?..

Можно ведь оставить не суть, но оболочку; не душу, но тело. Можно сделать так, чтобы в закатных глазах больше не отражались мои крики. Пусть закат погаснет – и его место займет яд.

Мы все получаем то, чего заслужили.

Комната вдруг неуловимо изменилась – словно чуть сдвинулись стены, и мебель, и углы. Чуть-чуть, но этого хватило, чтобы убрать и сгладить мучительную неправильность. Будто наконец-то сошлись пазы и выступы – все, какие только возможно.

Картина сложилась. Так просто и так очевидно, что я должна была понять это давным-давно.

Решение уже было принято. Единственно верное со всех сторон.

Можно спасти, отомстив. Можно причинить одну боль, избавляя от другой. Можно оставить жизнь, лишив ее смысла. Все можно.

Даже много раз пройти через огонь.

Холодный металл хрономера обнял запястье. Лед ко льду, яд к яду. Невозможно соединить солнце и ночь: каждой вещи свое место. Каждому человеку и каждой пластиковой кукле – своя роль.

Больше никаких тайн и недоговоренностей.

Больше никакой боли. И никаких преград. И никаких чужих путей.

Я стану нужной. Пусть и не тому, кому хотела. Но хоть где-то, хоть как-то, хоть в чем-то конкретном – не в эфемерных планах, не в недомолвках, не в выдумках. Не в моих грезах.

В реальности.

Той самой, которая страшнее мечты.

Эпилог

Уголек выкатился из камина, подталкиваемый кочергой. Еще чуть тлеющий, он оставил на полу черный след. Комната вновь остывала – угасал огонь, мерк его свет, ускользало тепло сквозь щели между камнями. Поленница была почти полна, но дрова в ней остались нетронутыми.

Ни к чему.

Холод обнимал тело, поглаживал кожу зябкими, до мурашек, касаниями. Темнота нашептывала треском сгорающих дров. Холодному – холод, темному – тьма. Все как надо.

Пальцы стиснули уголек. Секундная вспышка жара – и черный комочек остыл, выстуженный льдом, идущим от кожи.

«Человек ценен поступками». Три слова остались на обороте. А на белой поверхности листка неловкие пальцы прочертили первую кривоватую линию.

Я рисовала по памяти – линию за линией, черту за чертой. Алва поймет. Он наверняка умеет читать карты.

Знак за знаком. Горные цепи, реки, озера, поселки, градирни. Алва поймет, но он никогда не узнает, что стояло за этим. Его не было там – у Маккензи, у Инувика. У язычников. У холодного света в «Процедурной № 1». Его там не было. А если бы был?..

Последняя черта – последний значок. Три перекрещенные линии. Башня. Размашистые цифры – координаты, вплавленные в память. Кривые злые росчерки. Листок с треском прорвался от нажима полустертого угля. Если бы можно было выплеснуть, вытравить это все, оставив лишь на бумаге…

Треугольник с точкой – символ махин Росса. Да, Росс тоже будет там. И Алве следует об этом знать.

Агонизирующее пламя плясало на мертвых обрубках деревьев. Ржавые отблески ложились на лист. Рука вывела последние цифры – уже в полутьме.

Роза была еще теплой – ее согрело умирающее пламя. Ее, но не меня.

Пальцы бросили уголек. Нежно огладили уже чуть поникшие лепестки.

Когда-то и ты была прекрасной. Но все уходит, все умирает, и снаружи, и изнутри. Прости – тебя всего лишь использовали. Нас обеих…

Багровые лепестки увяли, но стебель цветка по-прежнему остался тверд. Тверды были и шипы – колючие, острые. Бумажный листок вернулся на место – шип проткнул его там, где уже прорвал раньше. Белый листок, ставший почти черным.

Время лечит любые раны. Но шрамы остаются навсегда.

Бумажный лист занял место рядом с резными зелеными. Мертвое к умирающему. Пройдет время – и зеленое почернеет, как исписанная бумага, став почти неотличимым от нее. Пройдет еще время, и живое рассыплется в труху, а неживое выстоит века.

Нельзя сломать то, что уже сломано. И нельзя уничтожить то, что не живо.

Что-то прозрачное сверкнуло на ресницах, упало на шкуру – еле заметной каплей, прямо на отпечаток ботинка. Что-то… Помедлив, я подняла руку и стерла со щеки влажный след. А мгновением позже нога опустилась на блестящую каплю, растаптывая ее.

Роза осталась лежать на пушистом ворсе шкуры, в бликах угасающего огня. Черно-белый листок трепетал в последних вздохах тепла.

Я отступила и опустилась на пол. Прислонилась к дивану спиной. Внутри было тихо-тихо. Тихо и пусто, как у той самой куклы. Мертвая оболочка. Та, которую нельзя убить.

Пластиковые куклы не плачут.

Где-то вдалеке послышались шаги. Один и другой, еще и еще. Ближе и ближе.

Я выбрала себе имя богини победы. Но самую главную битву умудрилась проиграть.

Дверь открылась.

Примечания

1

История Джи – с его бытности инквизитором и до Гнева Господня – подробно рассказана в трилогии «Бог исподволь». Дальнейшие главы (10–22) содержат отсылки к этой истории.

2

Екклесиаст, 9, 4.

3

Обратное развитие, регресс.

4

Цитата из стихотворения Иосифа Бродского «Сретенье».

5

Не «вертолет», а именно «ветролет» – так назывались своеобразные «воздушные такси на автопилоте», описанные в заключительном томе трилогии Джи (события трилогии происходят до Гнева Господня).

6

Ersinarpoq (гренл. калааллисут) – нечто страшное, пугающее. Здесь и далее Флекс употребляет слова из гренландского языка и различных инуитских диалектов.

7

Англ, flex – гибкий шнур, глагол to flex также употребляется в значении «использовать в деле» (свой талант, навык, особенность).

8

Вы должны это съесть… Чтобы стать одними из нас.

9

Муха поглощает воду,