Фантастика 2026-103 - Виктор Олегович Баженов

не останутся один на один с большим городом – и мыслями о том, как нескоро увидят вновь сына. Сорта, которую они знают и любят с детства, найдёт, чем порадовать их и отвлечь.

Вдруг – в который раз – Унельм подумал: нужно, нужно было приложить больше усилий к тому, чтобы быть с ней рядом, как бы она ни противилась.

– Правда, спасибо большое. Я бы сам их проводил, да вот…

Она улыбнулась – впервые за долгое время улыбнулась ему по-настоящему:

– Да уж вижу. Кажется, сбывается твоя мечта. А мы с… мы с Гасси были неправы, когда не верили.

– Должны же вы с ним были хоть разок оказаться в чём-то неправы, да?

Сорта опять улыбнулась – и вдруг Унельм почувствовал, что она наконец простила его. Простила не только за арест Строма, но и за то, другое…

Сорта простила его – но простила ли себя? Он слишком хорошо знал её, чтобы не понимать: на это у неё уйдёт куда больше времени.

– Давай выпьем, когда я вернусь? – предложил Ульм.

Когда-то его отец занимался оленями – и брал маленького сына с собой, отправляясь на пастбище. Точно таким же мягким голосом он говорил с диковатыми оленями, чтобы не спугнуть.

Спустя годы Унельм точно повторил эту интонацию, и, словно осторожный зверь, Сорта сделала шажок назад – но всем телом неосознанно потянулась к нему, и он это заметил.

– Возвращайся – и выпьем.

Лудела не пришла – Унельм знал, что не придёт, и всё-таки ему стало грустно, хотя и облегчение он тоже почувствовал. Не было на мостках Мем и Вэла, занятых службой, зато Олке пришёл – в неизменном заштопанном пальто он стоял среди весёлой толпы, нахохлившись, как потрёпанная птица.

Унельм заметил, что Сорта странно поглядывает на него – конечно, ведь и он тоже был причастен к заключению Строма, более того, являлся к ним в дом с допросом. Вряд ли охотница питает к его наставнику тёплые чувства.

– Не теряй бдительности, – сказал Олке сдержанно, неловко хлопая Ульма по плечу. – И помни, чему мы служим, Гарт. Истине. Всегда – только истине.

– Спасибо… – Ему хотелось бы больше сказать этому человеку, которому он был обязан так многим и с которым теперь надолго расставался, но, не дожидаясь этого, Олке снова кивнул и пошёл прочь.

Стоило предположить, что наставник не из тех, кто любит долгие прощания, и всё же Унельм почувствовал себя разочарованным.

Последним подошёл попрощаться Сверчок, явно оглушённый шумом порта, смущённый присутствием совсем неподалёку – всего несколько десятков шагов разделяло их – членов правящей династии.

– Что ты тут делаешь, дружок? – спросил Унельм, наклоняясь к нему. – Я точно знаю, что ты должен быть на занятиях.

«За которые я плачу».

Но он не сказал этого вслух – глаза Тосси сияли таким обожанием, что Унельм никогда не произнёс бы то, что могло его погасить.

– Я вернусь, они и не заметят, – протянул тот, краснея. – Я хотел тебя проводить. И показать кое-что. Две вещи. Во-первых, вот. – И без предупреждения он развернул цепочку из десятка фокусов. Карты, взявшиеся из ниоткуда, запорхали в его руках, как птицы, а затем полетели за ними вслед разноцветные ленты – синяя, белая, золотая.

Восторженно заахали не только родители, всё ещё наблюдавшие за ними из-за ограждения, но и случайные зрители.

Унельм узнавал собственную технику, свои движения и обманки – и даже сосредоточенный взгляд Тосси был наверняка точно таким же, как его собственный, когда он только осваивал ремесло.

– Блестяще, – сказал он, когда Сверчок закончил, а прохожие зааплодировали. – У тебя талант. У меня, может быть, не очень удивлённый вид – но это только потому, что я это и так сразу понял. Теперь работай над взглядом. Ты должен говорить со зрителем.

– Глазами?

– И глазами. Улыбайся и ими тоже. Показывай, что тебе всё даётся легко, – особенно в самые тяжёлые моменты. Когда другие в это поверят – и сам поверишь.

Сверчок кивнул:

– Понял!

– Но не больно-то увлекайся, – поспешил добавить Унельм. – Тебе надо учиться. Фокусы – это несерьёзно.

Но глаза его – он знал это и видел, что и Сверчок тоже знает, – говорили другое.

– И вот ещё, – сказал Тосси застенчиво, доставая из сумки увесистый свёрток. – Это тебе. Я сделал сам и сам его придумал. Для тебя. Это нож. Хороший нож. Механический – лезвие само убирается, а ещё их два, и сбоку, вот тут, открывашка и шило, и ещё…

– Спасибо. Я… – Он не успел продолжить, потому что завыл ревун над воротами, и всё сразу пришло в движение. Отпрянули провожающие, заволновалась толпа, охранители расступились, пропуская Ульма и других членов свиты, и сомкнулись за их спинами, следя, чтобы никто посторонний не прошёл.

На бегу Унельм обернулся, чтобы бросить на своих последний взгляд. Он увидел утирающих слёзы родителей – сердце его рвалось к ним, – Сорту, обхватившую себя руками, тёмную, строгую, разделявшую толпу, как чёрный камень – течение реки, Сверчка, приплясывающего от волнения… и Луделу. Она стояла чуть в отдалении, сунув руки в карманы серого форменного камзола.

Всё же пришла.

Унельм помахал ей, и, помедлив, она махнула в ответ. Они были слишком далеко друг от друга, чтобы различать выражение лиц, и всё же Ульм улыбнулся ей – а потом его снова, должно быть в десятый раз, проверяли охранители. Багаж забрали ещё раньше – в нём, завёрнутая в старый свитер, лежала посылка Веррана.

– Всё в порядке. Пожалуйста, поспешите, господин Гарт. Вам вот сюда…

Он прошёл по алому ковру к лесенке, ведущей в паритель, – всё ещё не сон.

Впервые он видел паритель так близко – мышцы снитиров, бугрящиеся под тонким белым покрытием, и готовящиеся к взлёту крылья, подрагивающие, как будто в нетерпении, и собранные мастерством механикёров из металла и препаратов мощные ноги, которые вот-вот побегут, разгоняясь, по длинной взлётной полосе…

Огороженные позолоченной сеткой смотровые палубы опоясывали паритель, и на них суетились, завершая последние приготовления, служители порта. Унельм читал, как проходит полёт, столько раз, что теперь ему казалось: он не впервые поднимается по шаткой лесенке, не впервые слышит, как с тихим щелчком выдвигает паритель закрылки.

Он поднимался в компании охранителей и слуг – придворные и дипломаты уже поднялись по другой лесенке, соседней. По главной лесенке, ведущей к каютам владетелей, поднимались только Химмельны с личными слугами. Унельм ускорил шаг, обогнал невысокую полную женщину – её, он знал, звали Виде, и отвечала она за владетельский стол – и очутился на палубе.

Узкая – люди