Фантастика 2026-103 - Виктор Олегович Баженов

Унельму повезло занять удачное место подальше от гигантского крыла, закрывающего обзор, и он вцепился в поручни у сетки мёртвой хваткой, не сдвигаясь ни на йоту, несмотря на возмущённое бормотание Виде и следовавших за ней слуг.

Теперь он впервые увидел Парящий порт и толпу провожающих с высоты, доступной только пассажирам. С замиранием сердца он искал взглядом родителей и остальных, но отдельных лиц было уже не различить – толпа слилась в единое целое, шумное, пёстрое. Он перевёл взгляд на соседнюю палубу, не надеясь увидеть её, – но увидел сразу, и сердце его опрокинулось, и в этот же миг он забыл обо всём.

Омилия на него не смотрела – говорила с почтительно склонившимся к ней храмовником.

Одетая с ног до головы в синие цвета Химмельнов – светло-синее платье, тёмно-синяя мантия с меховой оторочкой, – она была укрыта от посторонних глаз лёгким газовым шарфом. Но даже наряди они её в глухую маску, Унельм видел бы её глаза, губы, все черты – не взглядом, всем сердцем.

«Посмотри на меня, Мил. Пожалуйста, посмотри».

Не прекращая разговора, она сдвинулась ближе к краю палубы и бросила на него взгляд – качнулась причудливая причёска, собранная из светлых кос, блеснули из-под шарфа озёрные глаза.

Всего миг – и вот уже опять Омилия полностью поглощена собеседником, а Унельм стоит, озарённый её взглядом, как горячим, щекочущим солнечным лучом.

– Да пройди же хоть немного, парень, – взмолилась Виде, и он со вздохом уступил.

– Дальше не пойду, так и знай. Там ничего уже не видно!

– Можно подумать, ты один хочешь смотреть, – проворчала Виде, но ворчала она добродушно.

Именно Виде учила его дворцовому этикету перед отъездом, и Унельм успел прийтись ей по душе. Ему она тоже понравилась – степенная, мягкая, шумящая лишь для виду, кроме того, уроженка окраины, как и он сам.

– Смотри туда, – сказала она, показывая пальцем. – Видишь этих, с флажками?

Одетые в форму служителей порта, гордые, сосредоточенные мужчины с алыми и белыми флагами действительно уже занимали свои места вдоль взлётной полосы. Унельм знал, что прямо сейчас в капитанской рубке провели последние проверки паритеры – убедились в том, что дравта довольно и что он легко ходит по жилам машины, что глаза парителя смотрят прямо и зорко, а крылья и ноги крепки и готовы к движению. Прямо сейчас механикёры запускают сердце вала – огромный двигатель, который разгонит дравт по жилам, заставит каждый уголок парителя ожить.

Унельм и сам задрожал, словно это его горячее, нетерпеливое сердце должно вот-вот дать ход огромной машине.

Всё смешалось у него перед глазами, будто в калейдоскопе, – зелень глаз Омилии под синим газовым шарфом, позолота решёток, пестрота толпы, волнующейся у ног. Теперь он не помнил, что где-то там, внизу, неотрывно глядя вверх, стоят его отец и мать.

Унельм почувствовал ветер на лице, дрожь, прошедшую по палубе, слабый отголосок, постепенно переходящий в могучую вибрацию, охватившую паритель целиком, и больше ни о чём уже не мог думать – только о ветре, и о свободе, и о том, что мечта его сбывается, теперь, сейчас, и о зелёных, зелёных глазах так близко, совсем близко, а потом…

Кто-то рядом с ним вскрикнул, когда, оттолкнувшись мощными лапами, паритель побежал – человечки с флагами, казавшиеся теперь крохотными, разбегались в разные стороны, размахивали белым и алым, направляя его. Где-то за пределами видимости ударил музыкой оркестр – на этот раз весёлой, бравурной. В толпе щёлкали вспышками фототиписты, летели вверх разноцветные ленты серпантина и цветы… Всё это мелькнуло и пропало, слилось в одну пёструю полосу.

Унельм был уверен, что на разбеге трясти будет страшно, но паритель бежал плавно – только доносилось снизу размеренное «тум, тум, тум» от ударов огромных лап по полосе.

Так быстро – быстрее, чем автомеханика или поезд, быстрее всего на свете! Виде испуганно отпрянула от решёток, а вот Унельм навалился на них, прильнул всем телом, жадно глядя вперёд, глотая холодный ветер.

Ещё, ещё – вперёд, туда, где прямо под ними разворачивалась готовая принять их пропасть. На миг мелькнула мысль: вот сейчас что-то пойдёт не так, сейчас окажется, что крылья парителя взбунтовались, не желают лететь, и они камнем ухнут вниз, на изумлённый город… Ульм зажмурился, когда лапы парителя выбросило вперёд – в пустоту… И словно крюком дёрнуло под живот, разом показавшийся пустым и лёгким.

«Ту-у-у-ум».

Глухо, неспешно – это паритель поджал лапы к брюху.

Широкие крылья плавно, величественно несли паритель вперёд и вверх. Их тень накрывала палубу.

Внизу, под ними, лежал город, который Унельм привык уже считать своим.

Парящий порт казался теперь неровным многоугольником, резко очерченным на фоне прильнувших к нему скоплений домов – тёмных, светлых. Вот белое пятно, кое-где разбавленное зеленью – там, где змеятся между домами и храмами скверы или прячутся парки, – Храмовый квартал. Вот тёмно-зелёный сектор, расчерченный на квадраты побольше и поменьше, – Зверосад. Унельм от всего сердца пожалел, что не додумался захватить бинокль. Как удивительно было бы сейчас различить там, внизу, линорского быка или кагадских коней, к которым он приходил столько раз – и буравил их взглядом, будто надеясь, что, если проявить немного настойчивости, они разговорятся и поведают ему о дальних странах, откуда их привезли в холодную, лежащую в объятиях Стужи Кьертанию… Он помахал им рукой, и пусть они никогда не узнают об этом.

Сердце города – даже с такой высоты оно казалось особенным, драгоценным – искрилось сиянием позолоченных и посеребрённых крыш храмов, дворцов, богатых особняков…

Где-то там, на окраине района, отдел – с такой высоты не увидеть знакомую тёмную крышу, но Унельм всё равно прищурился изо всех сил, так, что глаза заслезились. Как хотелось ему в тот миг обладать зрением хищной птицы!

– Мне на тебя глядеть страшно! – крикнула Виде. Здесь приходилось говорить громко, чтобы перекрикивать ветер. – Ты бы не наваливался так на эту сетку, а?

– Она из сплава с элемеровой пылью, – проорал он в ответ. – Выдержит!

Но, кажется, её это не успокоило. Остальные тоже смотрели на город, как можно плотнее прижавшись к боку парителя, а некоторые и вовсе покинули палубу. У одной из служанок лицо побледнело так, что казалось зеленоватым.

– Не качает? – снова прокричала Виде, и Унельм мотнул головой.

Он читал, конечно, что многие, оказавшись впервые на парителе, проводят часы полёта в обнимку с ведром, но сам чувствовал себя превосходно