Фантастика 2026-103 - Виктор Олегович Баженов

Унельм ждал, что первая эйфория пройдёт, но она всё не проходила – его душа пела от радости, и он глядел, глядел и глядел на улицы, парки, крыши домов, проплывающие внизу, пока не остался на палубе совсем один. Тогда он сел, скрестив ноги, просунул руки сквозь решётку, ловя пальцами пляску ветра, и долго, счастливо вздохнул.

В мире не осталось невозможного.

Он, Унельм Гарт, летел над городом на парителе – и с девушкой, в которую был влюблён так, как, вне всяких сомнений, никто и никогда не влюблялся… Летел навстречу дальним странам, о которых так мечтал, – навстречу самой интересной и загадочной из всех.

Да, теперь Унельм и вправду чувствовал, что весь мир подвластен ему. Стоит протянуть руку – и любой из этих храмов, домов, крошечных человечков, идущих по улицам, упадёт ему в руку как спелый плод. Вуан-Фо? Рамаш? Кориталия? Страна снов? Очарованные чертоги Снежной девы?

Он мог попасть куда угодно, добиться чего угодно. Он, Унельм Гарт, всегда мечтал, что его жизнь будет удивительной, но только в тот самый миг, сидя на палубе и чувствуя ветер на лице, впервые по-настоящему поверил, что и в самом деле сделает её такой.

– Унельм?

Он не удивился, обернувшись и увидев Омилию, – ведь он призвал её сюда сам, собственной непреклонной и всесильной волей. Тёмно-синяя мантия расстёгнута, газовый шарф поднят наверх, закрывая причёску и даря его взгляду её лицо – веснушки в уголках смеющихся глаз, приоткрытые губы.

– Мил. – Он вскочил, и вот уже она оказалась в его руках – смеющаяся, гибкая, быстрая, как говорливая вода в реке.

– Ведела там, за дверями. Проследит, чтобы никто не зашёл. Отцу всё равно, но эти храмовники… А, плевать.

Унельм чувствовал – высота и ветер и ей кружат голову. Теперь он понял: именно это он почувствовал в ней с тех самых первых секунд, как увидел её, одинокую, богато разодетую девушку в беседке дворцового парка. Они похожи куда больше, чем кто-то мог ожидать от провинциального парня вроде него самого и наследницы влиятельнейшего в Кьертании семейства.

– Ужасно было постоянно видеть тебя во дворце, – шепнул он, и Омилия хмыкнула.

– Не хотела мучить тебя, Унельм Гарт. Но ведь ты мог бы смотреть в сторону – во дворце хватает красивых динн.

– Ты знаешь, что я хотел сказать, – рассмеялся он и прижал её к себе крепче. Не стоило, определённо не стоило так её к себе прижимать, но он просто не мог удержаться, и ещё больше пьянило понимание того, что и она не против – льнёт к нему точно так же, как льнули ильморские девчонки, когда… он вспомнил – и тут же усовестился оттого, что даже в мыслях посмел сравнить то, другое, с тем, что творилось с ним прямо сейчас. – Ужасно было видеть тебя и не иметь возможности поговорить…

– Мы можем поговорить сейчас, – отозвалась она не без лукавства, но прильнула к нему только крепче. – Я всё ещё хотела бы обсудить ту…

Он прильнул к её губам, съедая остатки слов, и Омилия тихо ахнула – а вслед за тем прижалась крепче, целуя в ответ с нетерпеливой жадностью. Никогда прежде она не целовала его так. Никто прежде не целовал его так – будто время между ними остановилось.

– Мы поговорим потом, – шепнул он между поцелуями, и она отозвалась эхом:

– Да. Поговорим потом.

Он целовал её, и под ними проплывал город, в котором они встретили друг друга. Порыв ветра сорвал шарф с головы Омилии – они не заметили. Шарф, будто змейка, проскользнул между прутьями решётки – и полетел, извиваясь, струясь на ветру, над Химмельборгом.

Обнявшись, они смотрели на него – и слушали биение сердец друг друга.

– Мне не верится, что это на самом деле, – сказала она. – Теперь мне кажется: раз это возможно, то возможно вообще всё.

Минуты, отведённые им, пролетели слишком быстро – Ведела, красная, как кислица, высунулась из-за двери:

– Пресветлая, прошу простить, но…

– Ведела!

– Да я стучала, – с несчастным видом буркнула она, кутаясь в накидку и опасливо косясь на палубу. – Но тут такой ветер. Ничего не слышно. Нам пора, госпожа. Пора готовиться к ужину.

Омилия кивнула:

– Десять минут. Подожди снаружи.

Голова Веделы тут же скрылась, будто птичка в стенных часах.

– Мне надо кое-что тебе сказать. – Омилия заговорила торопливо, деловито, но не перестала сжимать его руку. – Это по поводу Строма. И не только.

И она рассказала ему то, что не могла доверить письмам: поведала о том, как именно спасла Строма от казни, как решилась взять с собой на борт Аделу, которая вполне могла оказаться связанной с Магнусом – или даже такой же, как Магнус.

– Я подумала, лучше ей быть на глазах. И подумала: лучше сразу сказать тебе, чтобы ты тоже за ней присматривал.

– Жаль, что мы торопимся. Я бы послушал ту историю – про помолвку – в бо́льших подробностях. – Унельм восхищённо покачал головой. – Ты избежала помолвки, спасла Эрика Строма и меня заодно. Если бы не ты, из-за меня бы казнили невинного… И ты сделала это даже несмотря на то, каким я был идиотом. – Ульм улыбнулся. – Ты просто нечто, я ведь говорил тебе об этом?

Омилия довольно улыбнулась:

– Говорил, но я не против повторений. У нас ещё будет время, и я расскажу подробнее – могу даже сценку разыграть, потому что идиотских физиономий, поверь, там хватало.

– Не сомневаюсь. Про Аделу… Я понял. Мил, я уверен, ты права. То есть не знаю, она ли… Но на борту наверняка есть кто-то, кто будет им докладывать. Ты хорошо знаешь остальных?

– В основном… Я расскажу тебе о них после. Здесь ещё храмовники. – Омилия нахмурилась. – У меня есть среди них друг, но даже он не слишком хорошо понимает, зачем они здесь. Отец говорил о какой-то религиозной миссии, но я пока не знаю, что это за миссия…

Храмовники. Религиозная миссия. Унельм кивнул:

– Понял… То есть на самом деле пока не понял, но спасибо, что рассказала. Мы разберёмся.

– Мы, – шепнула Омилия, улыбаясь. – Будет чудесно. Я люблю раскрывать секреты… И раз ты тоже это любишь – поделилась с тобой всеми.

Унельм подумал о том единственном секрете, который хранил сейчас от неё: о злосчастной посылке Веррана, которая дожидалась его в каюте, – и открыл было рот, чтобы рассказать о ней. Но в этот миг Ведела снова высунулась из дверей. В выражении её лица причудливым образом сочетались почтительность и свирепость.

– Пресветлая, прошу вас…